Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 4/Часть 6/Глава 8

Содержание

Глава VIII

Обстановка в Генштабе сложная

Патологическое отторжение Генштаба Устиновым. Письмо Огаркова на имя генсека. Развязка с Огарковым — ничего неожиданного. Прошусь в войска — Устинов против. На моем горизонте Афганистан. Приближаются кардинальные изменения. Смерть Устинова. Министр обороны Соколов. Заседание комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану. Первая встреча с Горбачевым.

На мой взгляд, один только перечень даже не всех, а лишь крупных мероприятий, которые мы провели за пять лет, уже позволяют читателю сделать некоторый вывод о месте и роли Генерального штаба, а также о характере его работы, высокой напряженности (физической и моральной) его офицеров, о его именно повседневном, всеохватывающем труде. Раньше уже говорилось о Генштабе в целом, как об основном органе управления Вооруженными Силами. А сейчас хотелось бы акцентировать внимание только на последних пяти годах его деятельности в условиях, когда Д. Ф. Устинов и Н. В. Огарков были вместе, но действовали врозь.

Итак, вот этот перечень мероприятий только за период 1980—1984 годы.

— Разработка и ежегодное уточнение оперативно-стратегических планов Генерального штаба использования Вооруженных Сил в войне в случае агрессивных действий какой-нибудь страны.

— Подготовка и проведение (можно назвать их государственными) крупномасштабных стратегических учений дважды на западе, на юге, и дважды на востоке страны. О размахе учений можно судить хотя бы по оперативно-территориальным границам: учения на западе затрагивали территории и, естественно, органы военного управления, войска и флоты — РСФСР, Белоруссии, Эстонии, Литвы, Латвии; учения на юге — территории РСФСР, весь Северный Кавказ, Азербайджан, Грузию, Армению, Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан, Киргизию, Казахстан; учения на востоке охватывали все, что было от Урала до Тихого океана. Для Генерального штаба учения и маневры были основной формой подготовки Вооруженных Сил СССР.

— Подготовка и проведение «военных игр» с участием руководства государства по управлению стратегическими ядерными силами — ежегодно. Терминология «военная игра» не должна у читателя вызывать недоумение. Фактически в это вкладывается большое (в данном случае стратегическое) содержание.

— Подготовка и проведение фронтовых учений с крупными военными округами или группами войск (типа Группа Советских войск в Германии).

— Разработка важнейших вопросов советской военной теории — научно-исследовательская деятельность. На основе проведенных учений — создание главных военных канонов: «Основ подготовки операций» (всех видов), которыми должны были руководствоваться все, начиная от Верховного главнокомандующего.

— На базе многочисленных аналитических заседаний «пятерки» (МО — руководитель, МИД, КГБ, ВПК и ЦК) выработка предложений для руководства страны по военно-политическим проблемам, в том числе по вопросам ограничения и сокращения ядерных и обычных вооружений, а также Вооруженных Сил в целом.

— Руководство группировкой наших войск в Афгани¬стане, деятельность которой преследовала главную цель — стабилизацию обстановки. Всесторонняя подготовка этой группировки и ее материально-техническое и кадровое обеспечение. Создание вокруг нашей группировки благоприятного морально-политического климата.

— Руководство структурой советских военных советников в различных странах мира в соответствии с политикой нашего государства; обеспечение соответствующих стран военно-техническим имуществом, строительство специальных объектов, подготовка военных кадров для национальных Вооруженных Сил (особенно стран Восточной Европы, Монгольской Народной Республики, Анголы, Сирии, Мозамбика, Эфиопии, Вьетнама, Кореи, Кубы, Никарагуа и др.).

— Разработка совместно с главкомами видов ВС и аппаратом заместителя министра обороны по вооружению военно-технической политики в Вооруженных Силах, руководство военно-техническими исследованиями, определение военных заказов.

— Проведение мероприятий по подготовке высшего звена Вооруженных Сил (конференции, военные игры, разборы учений, информация и исследования).

— Поддержание на должном уровне мобилизационной готовности войск, народного хозяйства и страны в целом (проверялась мобилизационная готовность ряда заводов-гигантов и группы заводов региона, издавалась соответствующая директива ЦК и Совмина, составлялся конкретный план их дальнейшей подготовки).

— Подготовка Западного и Дальневосточного театров военных действий (в эти годы именно здесь были сделаны радикальные шаги).

Каждый из этих разделов в свою очередь имел свой большой перечень мероприятий. Я уже не касаюсь вопросов повседневной жизни и управления Вооруженными Силами, несения ими боевого дежурства (особенно стратегических ядерных сил и войск ПВО страны) и поддержания в целом высокой боевой готовности, способности включаться в боевые действия согласно оперативным планам.

Читателю может показаться слишком пространным и нудным такое перечисление. Однако если это чувство и возникнет, то, думаю, только у незначительной части лиц, для которых всё военное вызывает скуку, даже если об этом пишут Пушкин, Лермонтов, оба Толстых, Шолохов, Симонов, Стаднюк, Бондарев, Чуковский, Семенов, Гроссман, Карпов, Фурманов. Есть же такие экземпляры, которые стараются от воинской службы (а следовательно, от святая святых — защиты Отечества) убежать, спрятаться и даже гордятся сейчас тем, что обманули военкомат и увильнули от службы в армии. Конечно, такому трудно растолковать, да и не следует на это тратить время, он все равно не поймет, что такое солдат в широком смысле (как воин, как военный человек в любом звании) и, естественно, все структуры и атрибуты, связанные с соладатом и с защитой Отечества, начиная с Генерального штаба. Это его не касается. Для него важно, что сам он существует, а его ближние живут благополучно, в свое удовольствие. А что для них армия? Ее если вообще не будет, так это даже лучше — всё, что тратится на армию, пойдет на благо его и таких, как он.

И все-таки я хотел бы объясниться с читателем. Такой далекий заход с перечислением принципиальных вопросов, которые решались Генштабом за последние пять лет службы в нем Н. В. Огаркова, я сделал неспроста. Мне хотелось на этом фоне показать отношение к Генштабу Д.Ф.Устинова как министра обороны. Можно представить, что между министром и начальником Генштаба лично отношения не сложились. Такие случаи в нашей практике бывали и до этого. Но всегда и при всех условиях Генеральный штаб неизменно занимал должное место, в том числе и сознание министра обороны. Однако в начале 80-х годов появился прецедент — министр обороны решил низвести Генштаб до уровня своей канцелярии. Николай Васильевич Огарков не один раз в деликатной форме говорил Дмитрию Федоровичу Устинову, что этого делать нельзя, ничего хорошего из такой затеи не выйдет. Такими действиями министр обороны лишь нанесет ущерб лично себе, своему авторитету, бросит незаслуженную тень на офицеров Генерального штаба, но главное — нанесет ущерб делу, стране, ее Вооруженным Силам.

Личные отношения можно было бы отделить от Генштаба. И это мог и должен был сделать Устинов. Однако этого не произошло. Наоборот, свою неприязнь к Огаркову он перекладывал и на Генштаб. Он никак не мог смириться с тем, что министр обороны и Генштаб (следовательно, и его начальник) выступают на равных, хотя в мирное время Генштаб и подчиняется министру обороны. И уж совсем не воспринимал, что у начальника Генштаба может быть совершенно иное, отличное от министра обороны, мнение. Другое дело, что министр обороны и Генеральный штаб (не только его начальник) обязаны найти единство взглядов на проблему. Но Устинов об этом и слышать не хотел.

У Дмитрия Федоровича, уже начиная с 1981 года, была ярко выраженная патология в отношении Генерального штаба.

Конечно, в этом виновен был не только он сам, не только его ближайшее окружение и его сторонники (точнее, личные оппоненты Огаркова), но и Николай Васильевич Огарков. Я не один раз говорил ему все, о чем раньше здесь сказано, я его просил, чтобы он не обострял отношений с министром. Надо было учитывать особенности характера Устинова. Но Огарков этого не делал, поэтому Устинов, рассвирепев, старался выместить свою злобу на Генштабе в целом.

Мне не раз приходилось быть свидетелем таких неприятных сцен. Сижу в кабинете Николая Васильевича, идет обсуждение какого-то вопроса. Вдруг звонит по прямому телефону министр. Громкость большая, и мне все слышно. Министр говорит:

— Здравствуйте, Николай Васильевич!

— Здравия желаю, Дмитрий Федорович, — отвечает Огарков.

— Завтра с утра в конструкторском бюро Микояна будет докладываться очень интересная работа. Они приглашают нас. Завтра суббота. Я приеду сюда в 9.00, посмотрю бумаги, и мы в 9.40 вместе отправимся, — предлагает Устинов и слышит в ответ:

— Нет, Дмитрий Федорович, я не могу — у меня работа.

— А это что — прогулка? Главный авиационный конструктор будет военным докладывать новую машину. Разве мы должны быть в стороне? — уже начинает сердиться министр.

— Да нет. Мы обязаны следить за этим. Но завтра я не могу. У меня уже все спланировано, — сухо бубнит свое Огарков.

— Ну, как хотите, — разочарованно произносит министр.

На этом разговор окончен.

Николай Васильевич, положив трубку на место, задумался. Я нарушил паузу:

— Товарищ маршал, вы извините, но это не лучший вариант вообще, а в условиях натянутых отношений — тем более, — не выдерживаю я. — Какие у вас дела на завтрашнее утро? Поручите нам — мы всё исполним. А вы бы поехали с министром. Это на пользу дела, а тем более на пользу ваших взаимоотношений.

— Этого не будет. Со стороны кажется, что все так просто. А фактически уже далеко не так, — возражает Огарков. — Во-первых, ему это приглашение прислали в понедельник, и он знал о нем. Разве он не мог мне тогда же позвонить и предупредить? Я бы спланировал свои действия. Во-вторых, у меня действительно на завтра, на утро приглашены академик Владимир Сергеевич Семенихин со своими специалистами и ракетчики-стратеги. Будем детально разбирать ход заключительных работ по системе управления (назвал систему. — В. В.).

— Все это правильно. Но министр — все-таки министр. И идти ему навстречу — это значит и выравнивать наши общие дела. Ведь за вашими плечами коллектив офицеров, более двух тысяч. И для них небезразлично — уважительно относится министр к Генштабу или озлобленно.

— Валентин Иванович, никакого заискивания не будет, — сурово молвил Огарков. — Давайте на этом закончим эту тему и вернемся к тому, что обсуждали.

Вот так бывало не один раз. В итоге дело дошло до того, что если кто-то в своем докладе упоминает Генштаб, Устинова это сразу начинало коробить, и он допускал унизительные и оскорбительные высказывания. Мы были просто поражены. Ведь умный же человек! А в военной промышленности вообще гигант такого масштаба, как Б.Л.Ванников, В. А. Малышев, А. И. Шахурин, П. И. Паршин. Ведь им всем при жизни надо было памятники ставить. Генштабистов переполняла горечь обиды на министра. И для нее были все основания.

Печально, но факт — отношение к Генштабу у министра было крайне плохое. Вот один, на мой взгляд, любопытный пример. Как-то в воскресенье утром я поехал не в Генштаб, как обычно, а на стройку, рассчитывая к 10 часам управиться и прибыть к себе на службу. Мы завершали в Хамовниках строительство спортивного зала для Генерального штаба — переоборудовали помещение бывших конюшен под спортивный комплекс. Я немного задержался. Н. В. Огарков знал, что такая работа делается, но не вмешивался. Я же, несмотря на невероятную загруженность, сам явился инициатором этого дела и сам же руководил этой стройкой. Хотелось иметь под боком такой объект — офицеры Генштаба болеют, надо чтобы они занимались спортом. От Генштаба до Хамовников двадцать минут ходьбы.

Когда я был на объекте, вдруг из машины прибегает водитель и докладывает, что дежурный генерал по центральному командному пункту Генштаба (ЦКП) просит срочно подойти к аппарату. Прихожу:

— Слушаю вас.

— Товарищ генерал армии, прибыл министр обороны и разыскивает вас.

— Вы доложили ему, что я нахожусь здесь?

— Так точно. После этого он приказал, чтобы вы немедленно прибыли.

Приезжаю в Генштаб, поднимаюсь к себе, звоню Устинову:

— Товарищ министр обороны, докладывает генерал Варенников. По вашему приказу прибыл в Генштаб и нахожусь на своем рабочем месте.

— Где вы были?

— Товарищ министр, я был в Хамовниках. Мы там переоборудовали конюшни под спортивный зал для офицеров Генерального штаба...

— Для какого еще Генерального штаба? — взорвался министр. — Что вы выдумываете? Есть Министерство обороны, которое имеет целый спортивный комплекс на Ленинградском проспекте. Называется ЦСКА — Центральный спортивный клуб армии. Слышали о таком? Так вот, там все военные и занимаются. Там должен заниматься и ваш Генштаб. Он тоже входит в Министерство обороны, и никаких отдельно спортзалов. Ясно?

— Ясно.

Через некоторое время звонит Огарков:

— Что там за переполох с утра, да еще и в воскресенье?

Видно, министр обороны уже переговорил и с ним. Я подробно доложил, что произошло.

— Какие-нибудь служебные вопросы поднимались? Задачи какие-нибудь Дмитрий Федорович ставил? — поинтересовался Огарков.

— Да нет.

— Надо поспрашивать у помощников министра, возможно, они знают. Просто так он бы не звонил.

— Есть. Разберусь и доложу.

Звоню Илларионову. Тот говорит, что ни о чем министр не спрашивал, ничем не интересовался. Странно. Но ведь Огарков прав — министр не стал бы попусту звонить. Значит, у него были какие-то вопросы.

Вызываю к телефону дежурного генерала по центральному командному пункту:

— Воспроизведите еще раз точно разговор с министром обороны, когда он прибыл в Генштаб.

Министр обороны звонит мне по прямому и спрашивает, какая обстановка. Я докладываю, что в Вооруженных Силах и в стране в целом все нормально, происшествий не произошло. Боевое дежурство сил и средств несется бдительно, все находится на контроле. В мире все спокойно.

— И все?

Затем министр обороны спрашивает: «Кто есть в Генштабе из руководства?» Я ответил, что он прибыл сегодня первым. Маршалы Огарков и Соколов уже должны скоро подъехать, Ахромеев вызвал машину, а вы на стройке. Министр обороны переспросил: «На какой стройке?» Я ему доложил.

В конце концов оказалось, что действительно его возмутило именно только то, что для Генерального штаба делается небольшой спортивный комплекс неподалеку от рабочего места. Здесь каждое управление Генштаба могло отлично заниматься дважды в неделю по два часа. Спортивный зал открывался в 8 утра и закрывался в 22 часа, а в субботу был открыт для всех желающих.

Поездки же на Ленинградский проспект были связаны с многими проблемами и требовали большой затраты времени. Я переговорил с Николаем Васильевичем и попросил в личном разговоре убедить министра, что Генштабу совсем неплохо иметь почти рядом такой объект, и попросить также, чтобы он снял свое вето. Тем более что спортивный комплекс уже готов. Огарков без особого желания согласился переговорить. Через несколько дней сказал мне, что министр обороны согласился с Хамовниками, но предупредил, чтобы Генштаб больше ничего для себя не выдумывал.

Что ж, уже это было хорошо. И вскоре состоялось открытие спортивного комплекса. Верховным спортивным руководителем в Генштабе стал начальник одного из управлений нашего Главного оперативного управления генерал-лейтенант Е. А. Евстигнеев (затем он стал заместителем начальника Генштаба). Человек спортивный, очень активный, энергия из него так и выпрыгивает. Спорт же он не просто любит, но и умело приобщает к нему всех, кто его окружает. Так что ему и карты в руки. Дело у нас благодаря Евгению Андреевичу Евстигнееву быстро наладилось, так что я и не знал забот.

Однако, как говорят в народе, беда не приходит одна. В это время я уже затеял переоборудовать расположенное неподалеку от Генштаба здание под гостиницу для лиц, которые приезжают в Генштаб. Я уже говорил о том, что у Министерства обороны была гостиница на Мосфильмовской. Гостиница хорошая, но вечно переполненная. Надо заранее подавать заявку, и к тому же находилась она далеко. Вторая гостиница — на площади Коммуны — была в ведении Главпура. Гостиница очень слабая, запущенная, вечно грязная и тоже далеко. А в Генштаб постоянно прибывают из войск с оперативными документами (для уточнения) командующие ввойсками, начальники штабов военных округов и флотов, начальники родов войск. Они частенько работают далеко за полночь (особенно начальники штабов и операторы), и, естественно, если бы у Генштаба была бы своя небольшая гостиница, чтобы ни от кого не зависеть и в любое время разместить приезжающих в Генштаб, — это было бы прекрасно. Тем более что она чуть ли не под боком.

Здание, которое я переоборудовал, находится в двух шагах от Гоголевского бульвара, т. е. фактически рядом с Генштабом. Раньше здесь располагались склады Военной академии Генерального штаба, а когда академия получила новое добротное здание и переехала туда со всеми атрибутами, то здание у станции метро «Кропоткинская» освободилось. Десятое Главное управление Генштаба хотело прихватить его под свои склады. Но, убедив их, что это недопустимая роскошь, я приступил к реставрации здания. А это величественное сооружение датировалось XVIII веком и имело грамоту императрицы Елизаветы. Оно представляло собой здание в несколько этажей, с высокими окнами. Оно стояло во внутреннем дворе одного из переулков, где было тихо, спокойно и весьма удобно.

Работа уже бурлила полным ходом. Но если министр обнаружит, что это будущая гостиница для Генштаба, то разразится очередной скандал. А их у нас и так хватало. Надо заниматься своим делом, а тут вдруг очередной «поджог рейхстага» (так я называл такие эпизоды, а иначе как провокацией их и не назовешь).

Что делать? Надо найти приемлемую для министра обороны форму (как видит читатель, и тогда дорогое время часто тратилось на различную чепуху, чтобы ублажить начальника). Вроде нахожу вариант и еду к заместителю министра по строительству маршалу инженерных войск Н.Ф.Шестопалову. А мы с ним фактически вдвоем решились на этот шаг.

Приезжаю, рассказываю ему об эпизоде со спортивным комплексом в Хамовниках и говорю, что надо, на мой взгляд, внести необходимые поправки в документацию, что это гостиница не Генерального штаба, а Министерства обороны и здесь будут останавливаться лица по вызову министра обороны из войск. Формула была принята и получила свое утверждение. Мы договорились, что сами ни с кем на тему гостиницы говорить не будем. Ну, а если кто-то что-то затеет, то у нас всё однозначно: объект Министерства обороны, но, так сказать, ключи от этой гостиницы будут в ГОУ Генштаба.

К счастью, опасения были излишними — не только министр обороны об этой гостинице ничего не знал (и так и не узнал), но и начальник Генштаба о ней услышал впервые, только когда мы в очередной раз собирали командующих войсками, начальников штабов и членов Военных советов военных округов (групп войск) и флотов на годовое итоговое совещание. Как раз номеров было ровно столько, чтобы разместить эту категорию военачальников.

Когда, как всегда, у Николая Васильевича разбирали все организационные вопросы и дошли до размещения, Огарков сказал:

— Размещать будем по старой схеме в гостинице на Мосфильмовской. Надо только заранее дать распоряжения, чтобы за три дня до наших мероприятий они ее освободили в той части, которая потребуется для нас.

Я вынужден был доложить:

— Есть еще один вариант.

Николай Васильевич удивленно посмотрел на меня, потом на Шестопалова. Тот улыбался.

— Целесообразно трех основных начальников военных округов и флотов разместить в гостинице Министерства обороны на Кропоткинской, а остальных — на Мосфильмовской.

— Это что еще за гостиница?

— Уютный старинный дом переобородован под гостиницу со всеми современными удобствами. Имеется буфет с горячей едой. Так что командующих, начальников штабов, членов Военных советов можно разместить рядом с Генштабом.

— Мне надо посмотреть этот дом.

На том все в части приобретения законности существования этой гостиницы и закончилось. Очень приятно, что ее не развалили и не растащили, как это произошло, к сожалению, с некоторыми объектами, и она функционирует по сей день.

Однако отторжение (уже патологическое отторжение) Генштаба у министра обороны маршала Д. Ф. Устинова было в то время более чем явное. В первую очередь, он уже не переносил Н. В. Огаркова. Он просто мучился, когда кто-то произносил: «Генеральный штаб», а тем более — «начальник Генерального штаба».

Как известно, Леонид Ильич Брежнев умер 10 ноября 1982 года. Но последние пять-шесть лет, и особенно в начале 80-х, он выглядел совсем неважно.

Поэтому, возможно из-за боязни, что Брежнев долго не протянет или, возможно, потому, что самому Н. В. Огаркову уже было невмоготу все то, что происходило между ним и Д. Ф. Устиновым, Николай Васильевич в середине 1982 года решается на неординарный шаг — он пишет письмо на имя Генерального секретаря ЦК КПСС — Верховного главнокомандующего Л. И. Брежнева. Предварительно Николай Васильевич договаривается с В. В. Пивоваровым, что тот передаст его письмо из рук в руки, поскольку у него были большие возможности встретиться с Леонидом Ильичом. Однако ситуация сложилась таким образом, что Виктор Васильевич Пивоваров не мог повстречаться с Брежневым, о чем сообщил Огаркову. И тогда тот попросил передать письмо помощнику генсека Блатову, который поклялся, что передаст. И через пару дней сообщил, что якобы передал. Однако никакой реакции не последовало. Многие догадки в то время мучили Огаркова: то ли письмо застряло у Брежнева, то ли Брежнев передал его Устинову, то ли Блатов отдал письмо не Брежневу, а Устинову.

Обо всем этом мне стало известно значительно позже, а пока внешне обстановка оставалась прежней, ненормальной, а проще — плохой. Но почему Николай Васильевич избрал для направления своего письма именно этот момент? Дело в том, что незадолго до этого проводилось заседание Совета обороны и среди других стоял вопрос о состоянии боевой готовности Вооруженных Сил. Докладывал Н. В. Огарков. Николай Васильевич смог построить свой доклад до того умело и увлекательно, что даже Леонид Ильич вклинивался в этот доклад-рассказ и задавал по ходу интересные вопросы. Огарков, кстати, ввернул сообщение о нашем стратегическом учении «Запад-81», сравнив его с крупной операцией Великой Отечественной войны (что соответствовало действительности). Леонид Ильич поблагодарил за доклад и сказал, что надо действовать именно так и впредь, чтобы Вооруженные Силы были у нас на высоте. Доклад не обсуждался.

Очевидно находясь под впечатлением этого заседания и предполагая, что у Леонида Ильича все еще свежо в памяти (имеется в виду разговор на Совете обороны), Огарков и решился на этот шаг — куй железо, пока горячо! Но ковать Николаю Васильевичу ничего не пришлось. Всё и все молчали.

Прошло еще два года удивительно странной и напряженной, до изнеможения, работы в Генштабе, где вместо того, чтобы полностью отдаваться именно работе на благо Отечеству, занимались плюс к этому еще и разбирательством внутренних течений. Конечно, это угнетало.

Как-то после майских праздников 1984 года я закончил доклад своих документов начальнику Генерального штаба и уже собрался было уходить, как вдруг Николай Васильевич говорит:

— Создалась тут у меня сейчас скверная ситуация. — Он встал из-за стола и начал ходить, видимо обдумывая, как бы лучше подать эту скверность. Огарков, как правило, ходил лишь в тех случаях, когда переживал или его одолевали тяжелые думы. Как только он сказал, что «создалась сейчас скверная ситуация», я подумал: «Почему сейчас? Она уже несколько лет. А с момента присвоения Сергею Федоровичу Ахромееву звания маршала Советского Союза — ситуация приняла необратимый характер и уже перешла в стадию замены Огаркова на Ахромеева. Это всем уже было ясно. Во всяком случае, в Вооруженных Силах, в Военно-промышленном комплексе, в правительстве, в ЦК».

Я, конечно, об этом ему не говорил, тем более что у нас с ним объяснение уже состоялось, когда я прямо сказал: «Устинов вас снимет с занимаемой должности». Это было сказано еще до присвоения звания маршала Сергею Федоровичу Ахромееву. Тогда Огарков, возмущаясь, возразил мне: «У нас что, нет Советской власти?» На что я ему ответил, что сейчас вся власть над военными и над военной промышленностью только у Устинова и никто ему ни в чем мешать не будет. Тогда Николай Васильевич промолчал, а сейчас вот заговорил о какой-то скверной ситуации...

Немного походив по кабинету, он остановился и, как бы размышляя вслух, произнес:

— Мне казалось, что у нас очень хорошие отношения с Константином Устиновичем Черненко. Он всегда меня поддерживал, особенно при Брежневе. Учитывая эти отношения и сложившееся у меня с Дмитрием Федоровичем напряжение, я хотел встретиться с генсеком и поговорить по душам. Надо же в конце концов разрядить обстановку! Поэтому я вчера позвонил Константину Устиновичу и попросил его принять меня по личному вопросу. Он спрашивает меня: «Что случилось?» Я ответил, что хотел бы все доложить при личной встрече — не все у нас с Дмитрием Федоровичем благополучно. Он отвечает: «Хорошо, дам знать». А сегодня утром меня вызывает к себе Устинов и прямо выкладывает: «Что это вы там названиваете генсеку? Делать ему, что ли, больше нечего — только заниматься вашими личными делами? Что вам, собственно, не ясно?» И смотрит на меня. Я ему сказал, что к нему у меня никаких вопросов нет. И ушел.

— Ну, и правильно сделал. Что вам с ним выяснять? Всё уже предельно ясно. И остановить это уже нельзя. Но вы зря обратились к Черненко.

— Да, теперь-то и мне ясно, что я зря это сделал. Но кто мог подумать, что Константин Устинович немедленно об этом сообщит министру? Ведь это неблагородно!

— О каком благородстве может идти речь, когда вы фактически поставили Черненко перед выбором: Устинов или Огарков? Ну, кто ему ближе — вы или Устинов? Конечно, Устинов. Он с ним десятилетиями служил под одной крышей и, извините, из одного самовара сколько чая выпили. Разве он мог бы вас вызвать, не сказав ничего министру? Конечно, нет. Об этом стало бы известно Устинову, и тот мог бы обидеться на Черненко. А нужно ли Константину Устиновичу иметь в лице министра обороны личного врага? Ни в коем случае! Наоборот, министр должен быть его опорой. А потом, для чего сейчас генсеку о чем-то с вами беседовать? Извините, но вопрос уже предрешен. Я даже не представляю, о чем вы могли бы его просить? Это надо было делать раньше, несколько лет назад.

Вот здесь-то Николай Васильевич и разоткровенничался:

— При жизни Брежнева я к нему, к Леониду Ильичу, обращался с письмом, в котором кратко описал обстановку и просил меня лично принять, чтобы доложить, в том числе предложения. Больше я ничего не просил. У меня была надежда, что он со мной переговорит, затем пригласит меня вместе с Дмитрием Федоровичем и учредит, так сказать, между нами мир. Леонид Ильич мастер это делать. Он сам по складу человек добрый и любил, чтобы и остальные работали и жили в добре и согласии. Но из моего замысла ничего не вышло. Вначале мы с Виктором Пивоваровым решили, что лично он передаст письмо. Но этого не получилось, и мы вынуждены были передать его через Блатова. Тот сказал нам, что передал, но никаких обратных действий со стороны Леонида Ильича не было. Как видите, я попытки делал и раньше.

— Конечно, сегодня можно только сожалеть, что ничего не получилось со встречей. Однако думаю, что нельзя исключать варианта, что и в случае с Брежневым действовала та же схема: Леонид Ильич сказал или даже показал письмо Устинову, а тот попросил Брежнева не реагировать. Почему так могло получиться? Да потому, что Брежнев и Устинов были дружны. Кто, как не Устинов, инициировал Брежневу все награды 70-х и начала 80-х годов? А потом Устинов откровенно всегда демонстрировал, что он как министр обороны для Брежнева вечная и непоколебимая опора. Кстати, он это демонстрировал и при Гречко, почему, собственно, и стал министром.

— Да, дела как сажа бела... — грустно сказал Огарков.

— Ничего, товарищ маршал, — успокаивал я Николая Васильевича, — жизнь на этом не кончается.

— Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют — это вы хотели сказать? — повеселел Огарков.

— Вы известная личность. Вас знает страна. И любое ваше перемещение будет правильно оценено народом.

— Да, так дальше работать невозможно, — как бы подводя итог, заметил Огарков.

Действительно, через три месяца, т. е. в сентябре 1984 года, состоялось назначение Н. В. Огаркова на должность Главнокомандующего Западным стратегическим направлением. А вместо него на должность начальника Генштаба был назначен С. Ф. Ахромеев.

Развязка наступила.

Для меня лично, как и для многих в Генеральном штабе, это уже не было неожиданностью. В тот же день Устинов провел коллегию Министерства обороны и представил всем Сергея Федоровича в новом качестве. Самого Николая Васильевича на коллегии не было. А на следующий день меня вызвал уже новый начальник Генштаба и спросил:

— Так мы будем и дальше под крышей Генштаба вместе или как?

— Сергей Федорович, я думаю лучше — «или как». Для пользы службы мне надо быть в войсках.

— Вам виднее. Я упрашивать не намерен.

— Вот и прекрасно. С вашего позволения я буду ждать команду.

От новоиспеченного начальника Генштаба я возвращался к себе с некоторым облегчением и одновременно с тоской и тяжестью в душе. Чувство облегчения я испытывал потому, что все-таки вырываюсь из этой обстановки — именно из этой затхлой, напичканной интригами, обстановки, а не из Генштаба, к которому я за пять лет уже «прирос». И особо было печально то, что эта интриган¬ская обстановка создавалась в первую очередь Устиновым. Будучи секретарем ЦК и членом Политбюро, он и там тоже был главным источником всей интриганской возни. Чего только стоят его «сети» против Косыгина, Гречко, Романова!

В 1967 году, после того как Косыгин вручил орден Ленина Вологодской области и мы его проводили в Москву, первый секретарь обкома Анатолий Семенович Дрыгин оставил несколько человек для подведения итогов этого недельного визита предсовмина. Перечислял, что конкретно Косыгин сделал за эти дни для Вологодской области, восхищался им и все время произносил тосты за его здоровье. И как бы между делом сокрушался, что «...есть недалекие люди, которые смеют распространять в отношении Алексея Николаевича разные негативные байки». О них Дрыгину поведал помощник Косыгина. Тогда я впервые услышал фамилию Устинова. Это был сталинский нарком оборонной промышленности, а с 1957 года стал заместителем предсовмина СССР. Но в 1960 году с поста председателя Госплана в Совет Министров на должность первого зама предсовмина приходит Косыгин. Вскоре Устинов тоже становится первым замом предсовмина. В 1964 году потребовался новый председатель правительства. Выбор пал на Косыгина. Естественно, самолюбивый и самовлюбленный Устинов был ущемлен — ведь он тоже и первый заместитель, и по возрасту почти равные (Дмитрий Федорович даже моложе), да и министрами они были в одно время, но у Устинова было важное преимущество — все-таки руководил оборонкой, а не легкой промышленно¬стью (хотя «легкая» была тяжелее «тяжелой»). Кроме того, Устинов уже был дважды Героем Социалистического Труда. Но... выбор пал на Косыгина. Став во главе правительства, он принимает все меры, чтобы выдвинуть Устинова. В 1965 году последний становится секретарем ЦК, но и там он, конечно, «не забывает» Косыгина.

А позже, т. е. с 1976 года, я уже и сам наблюдал, как скрестились пути Косыгина и Устинова. Устинов стал независимым министром. У нас было четыре независимых министра, на которых не распространялась власть предсовмина (а генсеку было просто не до них): министр иностранных дел, министр обороны, министр внутренних дел и председатель КГБ. Устинов совершенно не считался с предсовмином Косыгиным, который, например, выступал против ввода наших войск в Афганистан. Я уже не говорю о том, что для Устинова Косыгин совершенно не был преградой в вопросах финансирования оборонных заказов.

Конечно, уйти, чтобы не видеть и не слышать все это,— было бы отлично! И в то же время коллектив Генштаба и мой личный вклад в общий большой труд всего коллектива по укреплению и совершенствованию Вооруженных Сил многое для меня значили. Эти годы и совместная работа породнила меня с офицерами-генштабистами — великими тружениками нашей армии и флота. Поэтому мне тяжело было расставаться с теми, с кем вместе создавал что-то новое или укреплял уже существующее, но тоже крайне нужное для защиты Отечества.

Вот с таким противоречивым чувством я ждал решения своей судьбы. Ждал, но и, конечно, работал. Прошло около месяца — никакого движения. Решил идти к Д.Ф.Устинову и все высказать. В конечном итоге все зависит только от него. Звоню министру и прошу принять. Он понял, о чем может идти речь, и сразу согласился, но сказал, что сейчас занят — у него посетитель, а как освободится, его помощники мне позвонят.

Прекрасно. Вот и решится наконец моя судьба. Мне уже не терпелось. Решил, чтобы сориентироваться по времени, позвонить и поинтересоваться в приемной, кто и когда зашел к министру и кто еще в приемной на очереди.

Звоню дежурному по приемной (там уже к такого рода вопросам приучены):

— Кто у министра?

— Товарищ из ЦК.

— А кто в приемной?

— Никого. Но буквально сейчас нам стало известно, что подойдет начальник Генштаба.

— Спасибо.

Да, если зайдет начальник Генштаба, то это не меньше часа, а то и два-три. Но я уже не мог заниматься ничем другим — все мысли были только вокруг предстоящей встречи. Конечно, наилучший вариант — это Дальневосточный военный округ. Тем более что наконец-то Ивана Моисеевича Третьяка должны продвинуть по службе, в связи с чем открывается вакансия. Но если здесь мне не светит, то надо все равно проситься куда-нибудь подальше на любой военный округ (все-таки я пришел с округа).

Пока я рассуждал-прикидывал, вдруг звонит по телефону помощник министра генерал Илларионов:

— Валентин Иванович, вас приглашает Дмитрий Федорович.

— Уже освободился?

— Давно.

Странно: освободился, да еще и давно. Значит, Сергей Федорович находился у него 10—20 минут, не больше. Иду, а сам недоумеваю — почему у министра с начальником Генштаба такая короткая встреча. Не исключено, что у них был только один вопрос — обо мне.

Беседа Д. Ф. Устинова со мной состоялась один на один, что бывало крайне редко (во всяком случае для меня — обычно как минимум присутствовал помощник). Дмитрий Федорович расположился на своем месте — в торце длинного стола. Я рядом. Внешне обстановка вроде благоприятная, но внутренне у меня было все напряжено. Интуитивно я чувствовал, что он тоже собрался к жесткому разговору. Каждый из нас уже немного психолог. По лицу, по взгляду, по жестам и по манере говорить мне было ясно, как он настроен (тем более что я смотрю на это лицо почти ежедневно уже несколько лет). Я начал:

— Товарищ министр обороны (я никогда его не называл по имени и отчеству, как это делали другие моего ранга — полагал, что это для военных является фамильярностью, тем более на службе), уже исполнилось пять лет, как я в Генеральном штабе. На мой взгляд, возложенные на меня за эти годы задачи выполнялись. Я хотел бы вернуться в войска.

— Так все-таки почему вы хотите вернуться в войска?

— Я никогда не просился в Генштаб. Наоборот, я вообще очень не хотел идти в центральный аппарат...

— И я был против вашего назначения, но меня в свое время уговорили, — перебивает меня Устинов и жестко смотрит мне в глаза.

Я тоже не отвожу глаз и говорю:

— Так тем более меня надо отправить из Генштаба: вы были в свое время против моего назначения в Генштаб и, надеюсь, мнение свое не изменили. Лица, которые вас когда-то склоняли к тому, чтобы я был в Генштабе, сами уже ушли из него, и ходатайствовать в этом плане некому. А в целом это пойдет только на пользу делу. С учетом того, что Сергей Федорович Ахромеев не возражает против такого решения.

Устинов пристально смотрит на меня. Я понимаю: он хочет, чтобы я выговорился. Что ж, пожалуйста!

— На протяжении пяти лет по исполнению документов, по подготовке или проведению каких-либо мероприятий я не получил от вас ни одного замечания. Не считаю случаев, когда при обсуждении каких-либо вопросов мои предложения не совпадали с вашим пожеланием, шла дискуссия. Все документы, которые разрабатывались мной или под моим руководством, и особенно по строительству, развитию и применению Вооруженных Сил, всегда одобрялись начальником Генштаба и утверждались вами без поправок. Капитально проводились теоретические исследования и создание регламентирующих документов. Все учения, маневры, тренировки руководящего состава, научно-практические конференции, проверки — также проходили на должном уровне. Все наши связи с промышленностью, непосредственные контакты с конструкторскими бюро, генеральными и главными конструкторами, начиная от академика Семенихина, вами всегда поощрялись. Наши зарубежные поездки, в том числе с моим участием или под моим руководством, каждый раз по итогам одобрялись. А что касается отработки предложений «пятерки» для руководства страны, документов на Совет обороны и лично вам для заседаний Политбюро, то все выглядело нормально. Особенно мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, что мы старались всегда вооружить вас самыми последними и достоверными данными по обстановке в Афганистане, Анголе, Мозамбике, Эфиопии, Никарагуа и другим напряженным районам. У нас были, на мой взгляд, достаточно надежные отношения со всеми министерствами и ведомствами страны, а также со странами Варшавского Договора и их Вооруженными Силами.

Непосредственно этим занималось Главное оперативное управление. Но оно занималось и проведением в жизнь реформ. То, что получило подтверждение на практике, было внедрено в войска и в органы управления, а что не прижилось — все это было отменено.

Мы не стояли в стороне и от совершенствования структуры самого Генштаба. Главное оперативное управление было инициатором (а точнее, я подал идею) создания при Генеральном штабе Центра стратегических исследований, и он набирает силу.

Товарищ министр обороны, мне можно было бы еще долго перечислять, в решении каких проблем участвовало Главное оперативное управление Генштаба и я, как его начальник. Но хотелось бы еще раз подчеркнуть, что по работе ГОУ в целом и по моей лично работе никто никогда претензий не имел. А я имел много и персональных поручений. Взять, к примеру, так называемую Стратегическую оборонную инициативу (или СОИ) Соединенных Штатов Америки. Чтобы наконец принять правильное решение о наших адекватных мерах, по решению Политбюро ЦК и Совмина была создана комиссия, куда была включена вся элита нашей науки, председателем был назначен академик Велихов, а я — заместителем председателя. Эта комиссия была вывезена за город, и в течение нескольких дней, проводя заседания только в бункере, мы наконец выработали стратегически правильную линию для нашего государства.

Поэтому, товарищ министр обороны, полагаю, я вправе считать, что в течение пяти лет выполнил возложенные на меня обязанности. А что касается военного округа, куда я прошусь, то у меня навык работы в этой должности есть достаточный и положительный. Если такое решение состоится — я буду благодарен. А если еще мне будет позволено высказать свои пожелания конкретно, то я буду благодарен вдвойне.

Я мог бы продолжать, но закруглился, потому что почувствовал: надо кончать. И не ошибся.

— Да, вы правы. В основном. Но со своей благодарностью вам надо повременить. Никуда вы не поедете. Будете работать в Генштабе. Вас назначат на освобожденную должность первого заместителя начальника Генерального штаба, а вместо вас на ГОУ поставят другого генерала, но это уже будет не первый заместитель начальника Генштаба, а просто — заместитель. Надо еще поработать здесь год — максимум полтора. Я обещаю вернуться к этому вопросу.

Причины мне были ясны — какой бы опыт генштабовской работы ни был у С. Ф. Ахромеева, ему, конечно, нужна опора. Уход Н. В. Огаркова и мой немедленный уход и появление на ГОУ генерала, который должен еще привыкать к этой сложной работе, могут на делах отразиться негативно. Тем более что уже год, как мы распрощались с генерал-полковником Иваном Георгиевичем Николаевым. А он был не просто высоким авторитетом, но и высшего класса генштабовским специалистом.

Понимая все это, но самое главное — удивительно полярно измененный тон разговора — переход от резкого и агрессивного — «И я был против вашего назначения» — к лояльно уважительному — «Надо еще год поработать... Я обещаю вернуться к этому вопросу» — конечно, подействовал и вынудил меня согласиться.

Разговор был окончен. Мы распрощались. Перед моим уходом Устинов сказал:

— Надо, чтобы все было в порядке...

— Я вас понял.

— Постарайтесь.

Я действительно понял, что именно имел в виду министр: надо, чтобы в Генштабе было всё в порядке, чтобы Генштаб и его начальник были на высоте. А это — гарантия успеха в руководстве войсками.

На моем горизонте Афганистан

Разговор состоялся в сентябре, а через три месяца Дмитрий Федорович Устинов скончался. Но еще при его жизни передо мной стал в полную меру вырисовываться Афганистан. С получением звания маршала Советского Союза в 1983 году С. Ф. Ахромеев в Афганистан фактически уже не выезжал. С. Л. Соколов, убывая в 1984 году в очередную поедку в Афганистан, действовал уже без Ахромеева. Но в этот год, в то время, когда Сергей Леонидович находился в Советском Союзе, я выезжал в Афганистан для решения задач по отдельному плану. То есть я не занимался организацией и тем более проведением боевых действий. Но, зная о них, проводил другие мероприятия. В частности, в последние месяцы 1984-го — начале 1985 года наш Генштаб, командующий Пограничными войсками СССР генерал армии В. А. Матросов и Генштаб Афганской армии занимались созданием Пограничных войск Афгани¬стана.

Вообще создание какого-то нового государственного организма в условиях Афганистана того времени представляло проблему, а пограничных войск тем более. Караванные пути из Пакистана и из Ирана в Афганистан были полностью открыты, и переброска вооружения, боеприпасов, вольного имущества, да и самих банд не представляла для оппозиции никакой трудности. Конечно, силами правительственных войск Афганистана и войск нашей 40-й армии перехваты проводились, но это было очень сложно, так как фронт действий оппозиции был большой. С появлением же пограничных бригад перекрывались целые направления. Целая сеть погранзастав этих бригад накрывала множество уже наезженных караванных путей. Это заставляло мятежников сбивать эти заставы, проводить подкуп или же обходить и пробивать новые пути, а это было сложно. Но, во всяком случае, погранвойска Афганистана уже были каким-то щитом. В этих условиях правительственные войска и части нашей 40-й армии, которые привлекались для прикрытия госграницы (в основном для перехвата караванов), составляли уже вторую или даже третью линию в этом прикрытии.

Конечно, создание пограничных войск хотя и проводилось по инициативе советской стороны, но с согласия главы государства Б. Кармаля и по плану, утвержденному министром обороны ДРА генералом Рафи и согласованному с маршалом С. Л. Соколовым и генералом Г. И. Салмановым (тогда Главным военным советником). Этапы становления пограничных войск Афганистана были сложными, болезненными. Случаи измены и перехода на сторону противника целых застав, неустойчивость, проявленная при ударах мятежников, просто уход с дежурства или дезертирство — все это часто наблюдалось особенно в первые месяцы становления. И причиной всего этого была не столько слабая подготовка, сколько родоплеменные отношения, семейные и родственные связи, единая вера ислам.

Словом, много нам хлопот доставили эти пограничные бригады. Но общими усилиями мы все-таки добились того, что пограничные войска Афганистана заявили о своем существовании. Командующий Пограничными войсками Советского Союза генерал армии Вадим Александрович Матросов, облетая каждую бригаду, организовывал распорядок, внедрял и правила службы, растолковывал суть их функций и проводил тренировки на местности. Я же вслед за ним организовывал взаимодействие между погранбригадой, ближайшими воинскими частями правительственных войск и 40-й армии, налаживал систему обеспечения вооружением, боеприпасами, продовольствием, финансами, а также связью и в целом занимался созданием системы управления. Забегая вперед, хочу отметить, что там, где командиром бригады или погранзаставы был деловой офицер или у него в подчинении был какой-нибудь инициативный офицер или солдат — там через год-два всё буквально преображалось: на заставах появлялись большие стада баранов, пограничники разрабатывали прилегающие земли под сельскохозяйственные угодья и выращивали различные злаки, особенно пшеницу, а где были солидные водоисточники — выращивали различные овощи и т. д. Это было для пограничников хорошим подспорьем. Особенно широко это практиковалось на границе с Ираном, где, кстати, было и поспокойней.

Занимаясь проблемами афганских пограничников, я чувствовал, как уже втягиваюсь в жизнь Афганистана. Если раньше были наезды познавательного характера, то сейчас я уже сам принимал решения. И вообще я чувствовал— с учетом моего положения в Генштабе, отношения ко мне руководства и, что было особым признаком, более редким появлением в Афганистане С. Л. Соколова, который с конца сентября 1984 года вообще туда не выезжал, — мой переезд в Афганистан уже на постоянной основе не за горами. В октябре 1984 года в Министерстве обороны как обычно подводились итоги за текущий учебный год и ставились задачи на следующий. В Москву съехалось все руководство Вооруженных Сил страны — военных округов, групп войск, армий, корпусов. На подведении итогов присутствовал весь центральный аппарат и руководители Министерства обороны и Генерального штаба, представители ЦК КПСС, Совета Министров, Военно-Промышленного комплекса, МИДа, КГБ и МВД.

С докладом выступил министр обороны маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов. Как всегда, он начал говорить энергично и даже эмоционально. Доклад — труд большого коллектива был интересный и яркий. Практически весь зал был увешан картами, схемами, таблицами и т. п. Офицер Генштаба по ходу доклада показывал соответствующие схемы или карты. Все шло нормально. Но минут через тридцать мы заметили, что с Дмитрием Федоровичем творится что-то неладное: лицо побледнело, речь стала прерывистой, стоял на трибуне он неуверенно. Смотрю на помощников — те тоже насторожились. А еще через три-четыре минуты он вообще умолк и закачался. Помощники быстро подошли к министру, помогли ему сесть на ближайшее кресло. Был объявлен перерыв на двадцать минут. Устинова вывели в комнату отдыха. Врачи сделали все, что от них требовалось. Министра увезли в госпиталь. Это был звонок перед кончиной. Ему было 76 лет. Были у него болезни, были и операции, но он держался, не уходил. То ли считал, что незаменим. То ли упоение властью ослепляло его. То ли удерживала боязнь того, что если уйдешь от активной работы, то умрешь.

В середине декабря я в очередной раз полетел в Афганистан. А 20 декабря сообщают, что Дмитрий Федорович Устинов преставился. И так я его больше и не увидел. Вернулся из Афганистана — прошли уже и похороны. Ушел Устинов, а вместе с ним и противоречивые воспоминания. В ранге министра оборонной промышленности он буквально гарцевал верхом на белом, могучем, лихом коне. Выпросив себе должность министра обороны — сидел охлюпкой будто на низкорослом вислоухом ишаке, да и то спиной к гриве: так он и не понял — что такое Вооруженные Силы, хотя более восьми лет был у их руля.

Возможно, в целом причиной его кончины был обычный процесс старения организма (каждому природой заложена своя обойма лет), но, объективно оценивая Дмитрия Федоровича, надо сказать, что до 1984 года он был весьма активен и не по годам подвижен. На мой взгляд, смерть Юрия Владимировича Андропова 9 февраля была ударом для Устинова. Все-таки близкие люди, долгие годы вместе проработали, да и Юрий Владимирович моложе был на шесть лет — когда он умер, ему не было даже 70 лет. После этой смерти Дмитрий Федорович как-то осунулся, стал менее разговорчив. Я уже был у него редким посетителем. Правда, в последнем большую роль играл Сергей Федорович Ахромеев, который старался все доложить лично, поэтому никого из Генштаба к министру не подпускал. Исключением был Петр Иванович Ивашутин— для начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба двери к министру обороны были открыты во все времена (а при жизни Сталина — и к главе государства).

Но это не столь важно: то ли начальник Генштаба за всех будет докладывать министру или начальники Главных управлений и некоторых важных отдельных управлений Генштаба будут свои вопросы докладывать министру лично, но в присутствии и вместе с начальником Генштаба (так было заведено Н. В. Огарковым). Главное в том, что, взвалив на себя всю эту ношу и оттеснив от министра других генштабистов, Сергей Федорович Ахромеев, конечно, не в состоянии был все успеть. В том числе и по-крупному. В итоге многие проблемы были загнаны в тупик.

Особое беспокойство во внешней политике представляли два глобальных вопроса — это предотвращение милитаризации космоса (программа СОИ Соединенных Штатов) и возобновление переговоров между СССР и США по ограничению и сокращению вооружений. Бесспорно, в этих двух проблемах движущим генератором должно было быть Министерство иностранных дел, но и Министерство обороны не должно было пребывать на втором плане. Нас особо должны были интересовать переговоры с США по стратегическим ядерным вооружениям и ядерным вооружениям в Европе (кстати, прерванные по нашей, точнее, Устинова, инициативе).

Вскоре после приснопамятного совещания, где Дмитрию Федоровичу Устинову во время доклада стало плохо, у нас был долгий и напряженный разговор с начальником Генштаба о необходимости возобновления переговоров с американцами. Я прямо сказал Сергею Федоровичу: «Коль мы закрыли эти переговоры, то мы должны проявить инициативу об их возобновлении». Мы договорились, что он переговорит на эту трему с Громыко или Корниенко. Во всяком случае, «пятерка», которой я продолжал руководить, считала, что это единственно правильный выход из тупика.

Д. Ф. Устинов умер, а многие проблемы остались. Да и не может любой человек один разрешить все проблемы, которые на него обрушились. Хорошо, если он, уходя из жизни, не оставлял в наследство новые, им созданные. А в нашем случае, к сожалению, именно так и было.

На должность министра обороны СССР вместо Д.Ф.Устинова назначается маршал Советского Союза С. Л. Соколов. Это было для нас, военных, такой же неожиданностью, как в свое время и назначение Д. Ф. Устинова. Во-первых, тогда Дмитрию Федоровичу в то время уже было 68 лет, во-вторых, и что самое главное, — он был гражданский человек, даже не был членом Совета обороны, где можно было бы многое приобрести.

Сейчас же к новому министру обороны с позиций знания дела не могло быть вопросов — он прошел все, без исключения, ступени военной иерархии, участник многих войн. Да одно то, что он почти 20 лет был первым заместителем министра обороны, уже говорит о том, что ему нечего изучать в Вооруженных Силах — он всё знает. И его хорошо знают. Но дело-то все в том, что ему шел уже 74-й год. Конечно, если в куклы играть, то это уже возраст, а если таким органом руководить, как Вооруженные Силы, то здесь главное — ум, мудрость, здоровье, энергия, чего, конечно, Сергею Леонидовичу было не занимать. И все-таки были кандидатуры и помоложе, причем с достоинствами, присущими Соколову. Маршалу Советского Союза Василию Ивановичу Петрову в то время было 67 лет. А маршалу Советского Союза Виктору Георгиевичу Куликову еще меньше — 63 года. Они тоже и знающие, и известные военачальники, и тоже заместители министра обороны, и им не надо привыкать к должности министра, тем более В. Г. Куликову, который был даже начальником Генерального штаба. И все трое в отношении руководства страны были коммуникабельны. Но предпочтения были отданы С. Л. Соколову, очевидно, потому, что у него все-таки лучше других была выражена способность к «мирному сосуществованию» с любым руководителем страны. А на создание для этого руководства каких-либо проблем аппарат ЦК смотрел отрицательно. В отличие, кстати, от А. А. Гречко, который постоянно ставил основные вопросы на Политбюро ЦК в отношении обороны страны и обеспечения Вооруженных Сил, что, конечно, некоторым лицам из руководства не нравилось.

Итак, я уезжал в очередную поездку в Афганистан при одном министре, а вернулся обратно уже при другом. Меня и вызвал начальник Генштаба потому, что предстояло заседание комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану. Такая комиссия специально была учреждена еще при Л.И.Бреж¬неве для оперативного решения всех вопросов в интересах Афганистана. Председателем этой комиссии был А. А. Громыко. Надо отметить, что она действительно способствовала быстрому разрешению многих вопросов. Конечно, во многом это зависело прежде всего от председателя.

Вот и в этот раз заседание комиссии, которое состоялось на Старой площади за три дня до нового года, вел Андрей Андреевич Громыко. Повестка дня охватывала практически весь круг вопросов, обеспечивающих жизнь и деятельность государства. Многие вопросы повторялись и рассматривались очень часто и раньше. Например, устойчивость народной власти, противостояние оппозиции, результаты главных боевых действий, строительство национальных Вооруженных Сил, обеспечение афганской армии оружием и боевой техникой, подвоз продовольствия и боеприпасов, подготовка национальных кадров, восстановление народного хозяйства, взаимоотношения Афганистана с другими странами и т. д. Но на этот раз был и новый вопрос: «Создание в Афганистане национальных пограничных войск». Рассматривали его в разделе «Строительство национальных Вооруженных Сил».

На заседание приходили члены Политбюро, и не входившие в состав этой комиссии. В этот раз в ходе заседания вдруг появляется М. С. Горбачев. Зашел, поздоровался и сел к столу слева, через стул от меня, визави Громыко. В это время Андрей Андреевич уже перешел к пограничным войскам. Мне запомнилось его выступление и то, что он сказал о Горбачеве.

— Создание Пограничных войск для Афганистана, — продолжал развивать свою мысль Андрей Андреевич Громыко, — это не просто важный вопрос, а вопрос чрезвычайной важности. Ведь логически рассуждая, приходишь к элементарно ясным выводам: если все караванные пути перекрыть пограничниками, то оппозиция лишится возможности перебрасывать из Пакистана и Ирана вооружения, боеприпасы, свои отряды. Следовательно, все банды, которые оппозиция имеет на территории Афганистана, лишатся источников подпитки, утратят агрессивность и будут искать пути к соглашению. Создание Пограничных войск в Афганистане, правильное их использование по охране государственной границы и особенно перекрытие караванных путей, идущих в Афганистан, — это политический вопрос. Поэтому все, кто имеет какое-то отношение к нему, должны заниматься им с высокой ответственностью. От успешного разрешения этой проблемы будут вообще во многом зависеть события в этой стране.

Андрей Андреевич обвел взглядом присутствующих, а их было немного — человек 9—10, намереваясь представить слово желающему. Появление же на заседании Горбачева всех насторожило. Тогда он хоть и был просто секретарем и членом Политбюро ЦК КПСС, но уже поговаривал о возможном его избрании генеральным. В то же время вместе с ним называли и Григория Васильевича Романова и даже Виктора Васильевича Гришина, хотя последнему было уже 70 лет. А вот Романов был вполне реальным кандидатом — 61 год, самый расцвет мудрости. Сталин встретил войну в 62. Правда, это был Сталин. Но Андропов был избран генсеком в 68! А как взялся за дело!? Как толкнул маховик государственной машины?!

В общем, Горбачев, конечно, привлек внимание всех присутствующих, естественно и мое тоже. Живой, энергичный взгляд, привлекательный. И несмотря на не по годам лысую голову, да еще и с природными дефектами, он к себе располагал, тем более что держался просто, без апломба. Когда Громыко закончил, он произнес:

— Я бы хотел сказать несколько слов, Андрей Андреевич.

— Прошу.

— Полностью разделяя изложенную здесь точку зрения в отношении важности создания Пограничных войск в Афганистане и их роли в нормализации обстановки в этой стране, я хочу подчеркнуть, что эта государственная структура потребуется им и когда стабилизируется обстановка. Так что руководству Афганистана надо подходить к этому с далеким прицелом. Но главное и принципиальное, что я хотел сказать и нацелить на это комиссию (я подумал — а в качестве кого он «нацеливает» комиссию? У нас есть председатель, тоже член Политбюро), так это вопрос о дальнейшем пребывании наших войск в Афганистане. Ведь всем же видно, что военным путем проблему не решить. Ее надо решать только политическими шагами. Следовательно, надо наши войска из Афганистана вывести. И чем скорей, тем лучше. Почему же наши воины должны там гибнуть? Во имя чего наши солдаты и офицеры должны отдавать свои жизни? Надо принимать немедленно и самые решительные меры по выводу наших войск. В разрешении проблемы есть только один путь — политический.

Горбачев говорил эмоционально и о деле. Поэтому выглядел эффектно, к чему, по-видимому, готовился и стремился. И хотя мысли его для нас были не новые (мы, военные, уже с 1983 года категорически ставили вопрос о рассмотрении и разрешении проблемы политическим путем, ибо военный путь завел нас в тупик), но высказанные новым для комиссии человеком мысли вроде прозвучали свежо.

— Спасибо, Михаил Сергеевич, за выступление, — начал Громыко. — Наша комиссия, работая по утвержденному Политбюро плану, действительно во главу угла своих действий поставила именно эту задачу — развязать затянувшийся афганский узел политическим путем. Но, отыскивая подходы к этой проблеме, мы вынуждены решать многие частные вопросы.

И дальше, в порядке информации, Андрей Андреевич обрисовал сложившуюся в Афганистане обстановку, рассказал, что мы уже сделали и что намерены делать. Он тактично дал понять Горбачеву, что он никаких открытий не сделал, поскольку комиссия, следуя решениям Политбюро, идет именно к этой цели.

Вот таким образом у меня произошла первая встреча с человеком, который оказался носителем злого рока для нашего Отечества. Но тогда в моем сознании, да и у большинства людей были полярно противоположные мысли. Они были связаны с верой и надеждой в лучшее. Ведь объективно все для этого было.

В жизни Генерального штаба большое место занимала военно-техническая политика. Определение генеральной линии развития вооружения и боевой техники по всем основным стратегическим направлениям — по видам Вооруженных Сил и родам войск, а также силам и средствам всех видов систем управления и связи — было важнейшей заботой руководства Генерального штаба. Все это согласовывалось и разрабатывалось с главнокомандующими видов и начальниками родов войск, начальниками специальных (технических) главных и центральных управлений. Эта работа проводилась совместно с аппаратом заместителя министра обороны по вооружению. Важно отметить, что в этой работе присутствовало именно творчество. Мы, военные, постоянно общались с военной промышленностью, с конструкторскими бюро и главным органом, курирующим военную промышленность, Военно-промышленной комиссией при Совете Министров СССР.

Поэтому вполне естественно, что когда на высокое совещание выносился какой-нибудь принципиальный вопрос, то в нем предварительно все уже глубоко разобрались, а на этом совещании оставалось только принять окончательное решение — делать или не делать. А если делать— то кому, как, сколько, в какой срок. Что же касается оплаты, то этот вопрос никогда не возникал — государство оплачивало оборону страны сполна. Правильно ли это было? Да, правильно. Но правильно, когда Министерство обороны возглавляли Сталин, Василевский, Жуков, Малиновский и Гречко. Они рачительно пользовались казной и бережно расходовали народные средства на производство вооружения, на изыскательские работы, исследования и создание новых видов оружия. Но когда пришел на пост министра обороны Устинов, то наступил беспредел. И это было ущербно для государства.

В то же время совещания при нем проводились удивительно нерационально и, как правило, затягивались. Например, о новом виде оружия. Конечно, к обсуждению вопроса все тщательно готовились. Докладчики и содокладчики приходили со множеством схем, графиков, диорам, фотоснимков, различных макетов и т. д. Совещания проходили без перерыва по несколько часов. Никто зал заседаний не покидал, кроме министра. Устинов иногда выходил — вроде его приглашали к телефону и это кроме усмешек ничего не вызывало. В целом совещания проходили, как у нас говорили офицеры, «до полного обалдения». Это означало то же самое, что «до полного освоения министром». То есть Дмитрий Федорович заставлял «разжевывать» вопрос до такой степени, что уже должно быть понятно и первокурснику. Нас это удивляло: почему, умный, технически грамотный, с колоссальным практическим опытом технократ с большой буквы, Устинов так нерационально использовал время? Я понимал председателя ВПК при Совмине Л. И. Смирнова или секретаря ЦК по вопросам военной промышленности члена Политбюро Л. Н. Зайкова, которые, чтобы самим усвоить проблему, проводили совещания и заслушивали многих по многу часов. Но, на мой взгляд, Устинов в этом не нуждался. Однако практиковал. И сам никогда не засыпал.

А вот когда в его кабинете проходили какие-нибудь совещания с разбором чисто военных вопросов — было дело, засыпал, причем откровенно. Наверное, далекие и совершенно непонятные для него вопросы убаюкивали его. Вот только докладчик попадал в сложную ситуацию: то ли продолжать, то ли замолчать и создать Дмитрию Федоровичу обстановку, то ли говорить в прежнем тоне или же потише, чтобы не разбудить. В этой ситуации Николай Васильевич Огарков обычно на Устинова не смотрел, а делал вид, что изучает свои документы, Сергей Леонидович Соколов, сделав строгое озабоченное лицо, смотрел куда-то в сторону, Виктор Георгиевич подбадривал докладчика жестами, чтобы он ни в коем случае не останавливался, иначе (тем самым) разбудит... а Алексей Алексеевич Епишев солидаризировался с Дмитрием Федоровичем Устиновым и тихо-мирно посапывал на своем стуле. Я же и Сергей Федорович Ахромеев сидели с открытыми рабочими тетрадями с грифом «Сов. секретно» в готовности записать после доклада ценные указания министра обороны. Когда все-таки докладчик иссякал и в конце своего сообщения громко, чтобы было слышно всем, говорил: «Товарищ министр обороны, доклад закончил!», Дмитрий Федорович, стряхнув с себя «наваждения» как ни в чем не бывало говорил: «Хорошо. Так... Какие будут к нему вопросы?» Иногда кое-кто задавал вопросы. Но чаще всего включался Огарков: «Дмитрий Федорович, вопрос ясен. Мы его и до представления вам уже хорошо проработали. Есть предложение и просьба утвердить. И можно было бы рассмотреть следующий вопрос».

Министр обороны соглашался, и мы приступали к обсуждению следующего вопроса.

Сейчас, по истечении многих лет, глядя со стороны на все это, можно только сожалеть, как много уходило времени попусту. Поэтому-то мы и работали ежедневно в буквальном смысле по 12—15 часов. Поэтому жизни другой мы не знали, кроме Генштаба с его проблемами. Конечно, умело, с толком, проводить совещание — это большое искусство.

Одно дело, например, прослушать два часа Горбачева— ушел и думаешь: «А что он сказал? А что он хотел сказать? А что, когда и кому после всего этого надо делать? Ну в чем хоть главный смысл идей?» Да ни в чем! Два часа — как дым в трубу.

Другое дело — послушал 20—30 минут Косыгина, Гречко или Огаркова — и «вооружен до зубов»! Все ясно и конкретно. Никаких тебе лекций, нравоучений, «философии», демагогии.

Зато когда проводились совещания по военно-техническим проблемам и вообще по военно-технической политике, Дмитрий Федорович был здесь как рыба в море: все проблемы известны, все директора и конструкторы знакомы, все методы уже прошли огни, воды и медные трубы. И теперь — только вперед, к вершинам идеальных вооружений. Вот только Генштаб «мешает» — то ему чего-то не надо, то излишние затраты, то это вообще «абракадабра». Но Генштаб, выполняя роль координатора всех и вся в области военных заказов и научных исследований, непоколебимо стоял на страже идеи максимального сокращения видов одного и того же оружия и боевой техники. Особое внимание уделялось сокращению разновидностей в ракетостроении и бронетанковой технике. Большое значение уделялось развитию высокоточного оружия и оружия на новых физических принципах. Что касается кораблестроения, самолетостроения и создания систем ПВО и ПРО, то здесь мы считали, что всё в основном в пределах нормы. Хотя у флотских товарищей тоже были «коники» — одних только торпед, например, было более двадцати видов. В ВВС почему-то «зажали» вертолет Камова, хотя он, по многим показателям, обходил Миля (пишу: «почему-то», а ведь ясно — почему: Миль для Устинова был ближе), а в ПВО системы для сухопутных войск разрабатывались в отрыве от систем ПВО страны. И так далее, — т. е. все надо было стягивать воедино, не позволять расползаться.

Однако, какие бы проблемы у нас ни возникали, мы— Советский Союз — были, конечно, на высоте. Не потому, что много тратили на это средств, а потому, что боевая техника и вооружение были значительно «умнее» американских аналогов и Запада в целом. Эта военно-техническая политика обеспечивала нашей стране уверенное положение и паритет вооружений в мире. И когда на эту те¬му затевался у нас разговор с иностранцами, то мы, делая равнодушное лицо (а на самом деле с трудом сдерживая радость), выслушивали хвалебные восторженные речи по поводу нашей военной техники и вооружения.

Советским военным ученым, конструкторам, организаторам производства, рабочему классу военно-промышленного комплекса страны народ должен был поклониться в ноги. Это они накануне войны мощно двинули производство. Это они в годы войны обеспечили Вооруженные Силы всем необходимым. Это они после войны оснастили нашу оборону современной боевой техникой и тем самым обеспечили величие нашего государства. До сих пор американцы не могут создать то, что сделали мы пятнадцать лет назад.

Повествуя в четвертой книге о жизни и деятельности Генерального штаба Вооруженных Сил и о своем участии в этой работе, я затронул только чуть-чуть эту громадину. Но и из этого видна масштабность, колоссальный размах, исключительная роль и место такого органа в государственной структуре. Не хотел я идти в Генштаб, но когда пришел, то прикипел к нему и очень жалко было расставаться. Очень!