Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 5/Часть 7/Глава 1

Содержание

Глава I

Обстановка накануне ввода наших войск в Афганистан

Загадочный край, удивительный народ. Перипетии во власти. Неудачные реформы. Партии и политические лидеры. Действия Амина. Гибель Тараки. Деформация в решениях советского руководства. Позиция Генштаба ВС и пророчество А. Н. Косыгина. Решение принято.

Афганская эпопея, конечно, навечно останется в истории нашего народа. И народ должен знать правду об этой трагической поре. Это тем более важно сегодня, когда Россия ввергнута в тяжелые испытания несостоятельным руководством государства в лице Горбачева и Ельцина, которые, стремясь всячески обелить себя и опровергнуть любую критику, сваливают все на прошлое. Поэтому и афганская тема подается весьма превратно.

Мне довелось почти безвыездно провести в этой стране более четырех лет и принимать непосредственное участие во всех военно-политических событиях. Так что имелась возможность достаточно серьезно изучить нравы, обычаи и традиции народа, социальные течения, партии и их лидеров, государственный аппарат (до провинций включительно), экономику, культуру, религию и детально вооруженные силы, оборону и безопасность страны.

Без преувеличения считаю, что имею моральное право давать оценки многим лицам, явлениям и всем процессам, имевшим место в Афганистане, начиная с января 1985 года. А по принципиальным вопросам — и с 1979 года, т. к. занимался этой проблемой в Генеральном штабе далеко до ввода войск.

О любой войне во все времена писалось немало, что в общем-то понятно: ведь это самое сложное и тяжелое испытание для огромных масс людей. Формально война — это вооруженная борьба между государствами, а если она ведется внутри государства, то есть если это гражданская война, то это вооруженная борьба между классами. Но любая война отражает интересы определенного класса. Несомненно, придерживаясь формулы классиков, давших определение войне как общественно-политическому явлению, в котором выражено продолжение политики насильственными средствами, а также имея в виду, что война не только является продолжением внутренней и внешней политики, но и сама активно на нее (политику) влияет, требуя при этом огромного напряжения материальных и духовных сил общества, постараюсь опираться на это и при разборе афганской войны.

В отличие от войн Афганистана против англичан, эта война была гражданской войной. Но она не была такой, как, к примеру, у нас, т. е. вооруженной борьбой пролетариата и трудящегося крестьянства против объединенных сил внешней и внутренней контрреволюции. В Афганистане фактически не было рабочего класса, а забитое, безграмотное крестьянство не вдохнуло воздуха свободы и не представляло, что можно каждому жить на равных со всеми. Гражданская война в Афганистане родилась на почве социального и кланового кризиса, когда власть Дауда уже была не в состоянии уравновешивать оппозицию. Состоявшийся заговор опирался на часть офицеров армии, которые, убрав Дауда, передали власть оппозиции, а та в свою очередь раскололась. С одной стороны, была НДПА (она и взяла все бразды правления), а с другой — все остальные, которые тоже хотели бы править. А вместе с ними раскололся и весь народ. Точнее, они раскололи народ на три группы: одна пошла за НДПА, другая — за остальными, третья — сама за себя (последняя группа, пожалуй, была самой многочисленной).

Лидеры каждой из первых двух групп привлекли на свою сторону миллионы людей. Третья группа примыкала то к одним, то к другим — в зависимости от обстановки или вообще старалась быть в стороне от событий.

В войне, как в зеркале, отражается политическое лицо любого государства и различных социально-политических группировок, принимающих участие в столкновении. Естественно, в своих записках я попытался показать Советский Союз, Афганистан с его силовыми и другими структурами, оппозицию (так называемых моджахедов), США с Пакистаном и другими странами, которые полностью финансировали, обеспечивали оружием и материальными средствами оппозицию на протяжении двадцати лет.

Об афганской войне написано достаточно много. Я не намерен давать кому-то какие-то оценки. Каждый вправе дать описание и сделать те выводы, какие он считает необходимыми. Однако наиболее правдиво может это сделать тот, кто лично бывал в этой стране и тем более воевал.

И все-таки, на мой взгляд, наиболее солидный вклад в дело объективного увековечения истории афганской войны 1979—1989 годов сделали генерал-полковник Борис Всеволодович Громов своей книгой «Ограниченный контингент» и генерал-майор Александр Антонович Ляхов¬ский, написав книгу «Трагедия и доблесть Афгана». Особая ценность этих книг состоит в том, что они опираются на «живые» документы, а поэтому заслуживают, чтобы о них было сказано отдельно. Хотя они представляют ценность и по многим другим признакам.

Что касается исторической литературы, которая, конечно, должна была лечь на стол наших политических деятелей прежде, чем они принимали решение о вводе войск, то ими, на наш взгляд, должны были быть: Послания (дважды) Ленина королю Афганистана Аманулла Хану; «История Афганистана» В. А. Ромадина; «Империя Дурани» Ю. В. Танковского; «Борьба Афганистана за независимость» М. А. Бабаходжаева; «Борьба Афганистана против английской агрессии в конце XIX века» Л. Гордона; «Провал британской агрессии в Афганистане» Н. А. Халфина. Но главной должна быть книга «Афганистан», написанная в 1921 году Андреем Евгеньевичем Снесаревым. Генерал-лейтенант царской армии, он в Первую мировую войну командовал Западной армией, затем был два года начальником Военной академии Генерального штаба РККА, после чего десять лет (с 1921 по 1930 год) был ректором и профессором Института востоковедения (одновременно и профессором ряда военных академий). Это ученый-историк, специалист по Среднему востоку. Проходя в свое время службу в Туркестане, он глубоко изучил и на основе своих наблюдений и поездок в Индию, Афганистан, Тибет дал военно-географическое описание ряда стран Среднего Востока. Он правильно делает выводы, что Афганистан для нас может представлять какой-то интерес только как сосед и как путь в Индию. Но уж сами-то мы могли бы сделать вывод, что такой путь в Индию в ближайшие десятилетия не может быть использован по причине особенностей, которые присущи народам Афганистана.

В связи с этим необходимо сказать несколько слов об Афганистане и его народе.

Загадочный край, удивительный народ

Сын македонского царя Филиппа Второго Александр Македонский (в последующем тоже царь Македонии), завоевывая в 327 году до нашей эры западные районы Индии, прошел в эти годы и через земли, которые сегодня занимает Афганистан. Здесь он встретился с определенными племенами — местными жителями, что говорит о глубоких корнях истории Афганистана. Однако первые государственные образования отмечаются здесь только в XVI веке. В XVIII веке уже существовало централизованное государство под названием Дуранийская держава.

Англичане, вытесняя в XVII веке португальских колонизаторов из Индии, решили одним махом покорить заодно и Афганистан. Однако Англии пришлось вести с Афганистаном три войны. В первой она потерпела поражение. Во второй войне (1878—1880 годы) добилась контроля над внешней политикой Афганистана. А после третьей войны в 1919 году была провозглашена независимость Афгани¬стана. Утверждению независимости на земле Дурани способствовали договоры, заключенные Афганистаном с Советским Союзом в 1921, 1931, 1973 и 1978 годах.

Природно-климатические условия Афганистана суровые, тяжелые. До 75 процентов ее территории покрыто горами (часто скалистыми) с глубокими ущельями. Встречаются и леса, но — низкорослые, типа кустарника, и их очень мало — в основном только там, где вода. Около 20—25 процентов территории — пустыни. И совершенно мизерные площади — долины рек и речушек — определены природой под плодородные земли. Наибольшие надежды народ возлагает на долину реки Амударья. Остальное — маленькие клочки. На склонах скалистых гор жители выкладывают из камней террасы, наносят туда землю, буквально добывая ее в разных расщелинах, и создают таким образом «пятачки» огорода или поля — их единственной житницы.

В пустынях и предгорье часто дует «афганец» — горячий сильный ветер, который несет с собой песок, камни и колючки. В пустынях в районе Кандагара, Лашкаргаха, Фараха летом частенько рождаются смерчи (в других районах не наблюдал). Летом в районе Кандагара в среднем плюс 50 градусов (плюс-минус 5 градусов) в тени. На броню танка или БТРа плесни воду — она сразу скатывается, как с горячего утюга, и моментально испаряется. Хорошо хоть влажность здесь колеблется от шести до десяти процентов. А вот в Джелалабаде температура такая же высокая, а влажность — сто процентов. Здесь совсем скверно. Вдобавок еще свирепствует малярия, от которой я так и не уберегся. Ну, а гепатит и кишечные заболевания это повсюду — так же, как и стреляют повсюду. Зима, правда, в Джелалабаде, Кабуле, Кандагаре, Герате, Мазари-Шарифе мягкая, во многих местах теплая. Но в горах холодно, как в Заполярье: минус 30—40 градусов, а главное — пронизывающий ветер. Во время марша и вообще движения, сидя сверху на броне БТР, — большая гарантия прихватить гайморит и воспаление легких, чего я тоже не избежал.

Говорят, что Афганистан — аграрная страна с развивающейся промышленностью. Да, аграрная. Но земли, как уже было сказано, почти нет. Летишь над Афганистаном— и создается такое впечатление, что кто-то собрал все камни и скалы планеты и высыпал сюда. Редко кое-где в расщелинах и долинах что-то зеленеет. Лишь на севере вдоль реки Амударья буйная растительность.

Суровая природа, суровый климат наложили отпечаток на народ.

Афганистан никогда не был твердо устойчивым, монолитным государством. Это, образно говоря, конфедерация отдельных племен и народностей. Все они сохранили самоуправление, хотя в свое время и принесли присягу на лояльность центральной власти. Мало того, они даже стали выполнять некоторые законы столицы. Но афганцы очень любят свою родную землю. Делом чести и самой жизни у них считается защита семьи, рода, клана, племени, нации. До фанатизма они преданы памяти своих предков и канонам ислама.

В целом афганцы — это мужественный и свободолюбивый народ. Природа заставила их заниматься скотоводством и земледелием. В конце XIX и в начале XX века у них развиваются, кроме того, ремесла и торговля. При этом среди торговцев редко можно встретить пуштунов. Торговля ближе таджикам, узбекам, индусам. В крупных городах типа Кабула на черных работах заняты в основном хазерийцы.

Для разбирательства каких-либо проблем, в том числе связанных со столкновениями на этнической или родо¬племенной почве, собирается джирга (всеобщий совет). Но часто спор разрешали силой с применением оружия. Поэтому практически каждая семья имеет свое оружие. Многие постоянно занимаются грабежом караванов, проходящих в их зоне. При этом отбирают ровно столько, чтобы не отбить охоту караванщикам-купцам идти этим путем в следующий раз (учитывают, сколько у этого торговца уже отобрали, сколько и где у него еще должны отобрать в дальнейшем). Причем сам факт ограбления рассматривается как доблесть. Что касается войны, то они привыкли и даже любят воевать. Для многих война — своеобразный промысел, дающий возможность что-то добывать. Некоторые вообще считают, что он может и должен только воевать.

Вожди кланов — высший авторитет. Без предводителей они не могут. Но выше всех авторитетов — мулла. Его слово — святая святых. В то же время исторически сложилось так, что афганцы ненавидят центральную власть и утверждают личную независимость. Все вместе взятое и является причиной того, что на протяжении десятилетий афганцы не могут стать монолитной могущественной нацией. Стихийность и непостоянство поведения превращают их в опасных соседей. Поэтому отношения с ними должны быть тонкими. Кроме того, афганцы темпераментны и часто поддаются влиянию минутных настроений, их легко увлечь политическими интригами, некоторые искусно возбуждают их страсти, что и опасно, и в то же время постоянно используется их врагами.

Но в принципе афганцы прослыли великодушным народом. А законы гостеприимства у них настолько священны, что даже ненавистный враг, если он вдруг каким-то образом стал гостем, является неприкосновенным. Он даже может требовать у хозяина защиты, если, предположим, внезапно появилась другая опасность. И хозяин обязан его защитить. Зная это, мы с чрезвычайным и полномочным послом Советского Союза в Афганистане Юлием Михайловичем Воронцовым в свое время напрашивались к Ахмад Шаху Масуду в гости. Правда, встреча не получилась. Может, это и к лучшему, поскольку в жизни все возможно. Могло обернуться так, что и не появились бы на свет эти строки.

Общеизвестно, что афганцев с детства приучают к кровопролитиям, рано знакомят со смертью. Они максимально развивают чувство решительности в наступлении, однако сникают и даже паникуют при поражении. Крайне резко относятся к каким-либо ограничениям, непокорны в отношении закона и дисциплины. Зато, когда хотят добиться определенной цели, они вежливы в своих манерах. Но способны на грубость и жестокость, если данная надежда исчезает. Они часто неискренни, вероломны, тще¬славны. И очень страшны в возмездии, которое могут совершить самым жестоким способом. Нигде преступление не совершается с такой жестокостью и с такой всеобщей безнаказанностью, как в Афганистане (возможно, в настоящее время только Россия в этом отношении «пере¬плюнула» Афганистан, если говорить о Чечне).

Между собой афганцы задиристы, интригующи, подозрительны. Среди своих постоянно происходят ссоры и драки. В то же время очень важно иметь в виду, что если по обычаю и традиции он с уважением относится к незнакомцу в своем доме, то считает себя вправе предупредить соседа о жертве, которая пойдет пешком. Может даже сам за пределами своего дома нагнать и ограбить своего гостя после того, как тот покинул его кров.

И совсем удивительно, но факт, что наказание за преступление, допустим, о необходимости выплаты налогов он расценивает как неправильные действия, как самодурство центральной власти, как тиранию.

Афганцы вечно хвастают своим происхождением, своей независимостью и своей доблестью. Они считают себя высшей из всех наций. А среди сородичей каждый человек считает себя равным по отношению к другому афганцу. Многие же из числа национальных авторитетов полагают, что они уже готовы быть королем (или президентом), не меньше.

Афганцы способны вынести суровые лишения. Они, как ни странно, в условиях твердой дисциплины могут быть превосходными солдатами. Сдержанность и выносливость свойственны большей части населения.

Когда впервые знакомишься с афганцем, то он, как правило, всегда оставляет самое благоприятное впечатление, может даже очаровать вас любезностью, искренностью, радушием и человечностью. Но часто бывает и так, что чем дальше, тем больше убеждаешься, что это мираж, его очарование испаряется. Начинаешь понимать, что фактически афганец настолько жесток и хитер, насколько независим и коварен. В то же время среди них есть до конца преданные зародившейся дружбе. И это проявляется даже сейчас, когда Горбачев и Ельцин бросили и предали Афганистан.

Геополитическое положение Афганистана, огромные, но малоразведанные природные богатства и характерные черты его народа придают этой стране исключительное политическое значение. Средний Восток и Центральная Азия без Афганистана немыслимы.

Что касается Советского Союза (а теперь России), то каким бы Афганистан и его народ ни были, он для нас в первую очередь сосед. А раз так, то мы, согласно нашей политике, обязаны были сделать все, чтобы отношения между нашими государствами и народами были бы только дружественными.

Перипетии во власти

Обратимся к событиям в Афганистане в некоторой хронологической последовательности, начиная с 1978 года и даже немного раньше.

Так называемая Саурская революция, а точнее, очередной военный переворот в Афганистане 27 апреля 1978 года расценивались Западом, да и не только Западом, но и Пакистаном, некоторыми силами в Китае, Индии, странах Ближнего и Среднего Востока как очередной шаг Советского Союза к водам Индийского океана. Этот слух был умышленно широко распространен спецслужбами США с целью создания дополнительной почвы для нагнетания антисоветской пропаганды. Это была наглая, открытая ложная подача. Администрация США, уже якобы опираясь на международное общественное мнение, изощрялась, как могла, в антисоветизме. Фактически Совет¬ский Союз не имел ни малейшего отношения к этой Саурской (апрельской) революции. И когда в Афганистане убили М. Дауда — это был для Москвы гром с ясного неба (кстати, как и для нашего посла в Афганистане, и для всех наших представительств). У Советского Союза были хорошие отношения с королем Захир Шахом и прекрасные отношения с М. Даудом. Об этом свидетельствуют визиты Хрущева (1955 год) и Брежнева (1964 год) в эту страну. Нашим лидерам были оказаны самые высокие почести.

Будучи в течение десяти лет премьер-министром еще при короле, Дауд внешнюю политику с Советским Союзом вел замечательно. Это по его инициативе в Афганистан стала поставляться советская военная техника, а военные кадры королевской армии стали готовиться с нашей помощью. Естественно, когда он вообще стал у власти, то у нашего руководства не было и мысли о его низвержении. Наоборот, мы были крайне заинтересованы в укреплении его власти.

И вдруг революция?!

Ясное дело, что все крикуны на Западе, типа Бжезинского, объясняли миру это явление только происками Москвы.

А для Москвы эта «бомба» создала, конечно, проблемы. Коль НДПА взвалила власть на свои плечи, то надо эти жидкие плечи не только укреплять (финансами, материально), но и усиливать хилые ноги, чтобы не рухнуло тело — государство (подавать оружие, боеприпасы, направлять военных специалистов дополнительно). Власть взяли — значит ее надо защищать.

И все понеслось с новой силой.

Почему все-таки Советский Союз решил капитально помочь новой власти? Не только потому, что к власти пришли народные представители. В отношении Афганистана именно это не могло явиться главной причиной. В основе лежала идея воспрещения распространения экспансии президента Пакистана Зия-уль-Хака на Афганистан. Постоянное стремление Пакистана вначале к приручению, а затем и к покорению и присоединению Афганистана просматривается на протяжении более двадцати пяти лет. Уже давно не стало Зия-уль-Хака, а идея пустила корни, и силы, ее поддерживающие, — живучи.

На что же опираются эти силы. На благословение и материальную помощь США. Американцам важно, чтобы их марионетка Пакистан поглотил бы Афганистан, после чего стал бы огромной страной на политическом водоразделе между Средним Востоком и Юго-Восточной Азией. Чтобы Пакистан, став форпостом США в этом регионе, мог уверенно следить за Индией и Ираном, проводящих самостоятельную политику.

А если рассматривать эту идею (т. е. поглощение Афганистана Пакистаном) с позиций сегодняшнего дня, то, на наш взгляд, создались бы самые благоприятные для этого условия. Во-первых, распри между лидерами различных военно-политических группировок Афганистана достигли такого уровня, что это вконец развалило бы оборону страны. В результате талибы успешно разбивают раздельно и последовательно все, что им попадается на пути. Во-вторых, Афганистан сегодня до такой степени стал рыхлым и неуправляемым, что уже не сможет выдвинуть еще какую-то силу с сильным вождем, который бы защитил страну. Хотя надо иметь в виду, что афганская диаспора в России имеет крупные авторитеты, которые и сейчас пользуются большим влиянием у себя в стране. В-третьих, на территории Афганистана проживает более 80 процентов суннитов, т. е. единоверцев с пакистанцами, а это уже фактор объединения. Наконец, в-четвертых, линия Дюранда, сегодня являющаяся формально государственной границей между Пакистаном и Афганистаном и разделяющая многие пуштунские племена пополам, создавая тем самым большие неудобства, могла бы быть устранена и эти племена зажили бы под общей крышей.

Талибы. Кто это? Умышленно распространен слух, что это якобы пуштуны — студенты, возмущенные страданиями соотечественников-афганцев, решили бросить учебу и навести в Афганистане порядок, «установить справедливость и законность».

Фактически это никакие не студенты. Это дети тех беженцев-афганцев, которые в 1978, 1979, 1980 годах и позже насильственно выгонялись лидерами оппозиции из Афганистана в Пакистан. Конечно, были и такие, кто сам уходил, опасаясь репрессий со стороны Амина (да и других афганских предводителей). Этим детям было от года до десяти. А сейчас 20—30 лет. Они прошли мощную подготовку в соответствующих центрах, захватили у правительственных войск Афганистана все арсеналы и склады оружия и боеприпасов и сейчас добивают разрозненные подразделения умирающей афганской армии. Лишь воздушная атака 11 сентября 2001 года против США внесла поправку в дальнейшие действия талибов.

Талибы, являясь главным орудием в руках Пакистана, в достижении своих целей, на мой взгляд, ограничатся достигнутыми успехами на первом этапе и за пределы Афганистана пока распространяться не будут. Как только на территории Афганистана будет наведен «полный порядок», т. е. будут выбиты все те, кто составлял и поддерживал НДПА, а затем все те, кто воевал на стороне «альянса семи» (Хекматиар, Раббани, Маджадади, Наби, Гелани и т. д.), т. е. оппозиции, а точнее — когда будут выбиты все те, кто враждовал и воевал между собой на протяжении последних двадцати лет и когда Афганистаном будет подписан с Пакистаном удобный для последнего договор — сразу же закончится первый этап. Затем, с учетом интересов США, уже Пакистан будет решать силами Афганистана необходимые стратегические задачи в отношении Средней Азии в целом, в том числе, следовательно, и против России.

В настоящее время боевые столкновения на севере Афганистана и на юге Средней Азии имеют место. Это в основном связано с наркобизнесом, которым сейчас в Афганистане правит Бен Ладен, а следовательно, с борьбой за власть.

Пока рассмотрим ситуацию в Афганистане и вокруг него накануне ввода советских войск.

Неудачные реформы

Наши государственные специалисты, в первую очередь, Институт по делам Ближнего и Среднего Востока, которым руководил в 70-е годы Е. М. Примаков, конечно, прекрасно ориентировались в обстановке и давали правильные рекомендации. Однако не все ответственные лица, в том числе в Политбюро ЦК, отвечающие за этот участок, прислушивались к здравым советам. Например, главный руководитель этого направления — секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро Б. Н. Пономарев делал сам оценки и выводы. (Еще бы: ведь сорок лет работал в ЦК КПСС!) Конечно, в принципе я думаю, что он представлял, что Афганистан — это мусульманская страна и что ислам не только определял всю духовную жизнь народа, но и был основой формирования его традиций, создания его уклада и быта, поведения, а также отношения к другим народам. Думаю, Пономарев понимал, что ислам является мировоззрением всего населения Афганистана.

Мне в 80-е годы довелось близко соприкасаться с жизнью и бытом народов Сирии. Именно здесь я почувствовал гигантское влияние ислама. Одно только то, что еже¬дневно жизнь каждого начиналась с того, что еще при черно-синем непроснувшемся небе сотни мулл со своих многочисленных мечетей уже призывали его к молитвам во славу Аллаха, это уже должно было каждого здравомыслящего верующего или неверующего начальника приводить к однозначному выводу: ислам для них — все! И только с помощью ислама и через ислам можно будет решать все остальные внутренние и внешние проблемы. Поэтому надо было нашим предводителям не только правильно ориентироваться, но не допускать, чтобы «революционеры» Афганистана делали ошибки в этой жизненно важной проблеме. А это как раз и имело место.

Вот примеры ошибок.

На Ближнем и Среднем Востоке свирепствовала (она существует и сейчас) крайне экстремистская организация исламистов «Братья мусульмане». Ряд лозунгов, которые она несет, звучат популярно, поэтому пользуются поддержкой у многих мусульман. Но в целом «Братья мусульмане» больше наносили вреда, чем пользы. По сути своей это были исламисты-фундаменталисты. В связи с этим лидеры НДПА приняли правильное решение — объявили эту организацию врагом номер один и повели с ней борьбу. Но допустили ошибку — не разъясняли народу сути вреда, который наносила эта организация обществу. «Революционеры» тем самым не только не достигли своей цели, а наоборот — оттолкнули от себя большую часть общества. В то же время эти «Братья мусульмане» объединились с Г. Хекматиаром и стали в 1979 году под общей крышей «Исламской партии Афганистан», которая в это время уже базировалась в Пакистане. Мало того, такой необдуманный шаг НДПА перебросил по ту сторону баррикад многие авторитеты Афганистана, в том числе Ахмад Шаха Масуда.

Или возьмите отношение новых «революционных» властей к муллам, выступившим против правительства. Во-первых, надо было сделать все, чтобы среди них не было врагов правительства. Для этого всех служителей культа необходимо было взять на государственную службу, выделить им хорошие дома, участки земли, построить мечети (там, где их не было), определить им высокое жалованье. Ведь мулла — посланец Аллаха на земле. И все эти меры внимания к муллам надо было широко пропагандировать, чтобы все это стало известно всему народу. Наконец, вместе с муллами разработать программу совместных действий по созданию мира на земле Афганистана.

Во-вторых, если уж среди мулл и были непримиримые и они лично с оружием в руках проливали кровь своих же братьев мусульман, то к ним надо было принимать меры, широко разъясняя их народу. Но этих разъяснений не было. Наоборот, правоохранительные органы действовали прямолинейно и бестолково — арестовывали, связывали мулле руки и демонстративно вели его через весь населенный пункт на казнь. Затем прилюдно расстреливали. А какой в итоге результат? Обратный тому, что ожидалось — все присутствовавшие были на стороне расстрелянного муллы, которого «взял к себе Аллах». И все потому, что народу совершенно не доводилось, какие конкретно преступления совершил этот мулла, кого из безвинных мусульман он убил лично. В Джелалабаде до сего времени рассказывают, что когда одного из мулл вели по городу на казнь, то верующие ползли за ним и целовали следы от его ног.

Наконец, возьмите некоторые реформы правителей от НДПА. Ярким примером может служить земельная и водная реформа, которая якобы предусматривала равенство в пользовании землей и водой (вода в Афганистане — это жизнь). У нескольких десятков тысяч землевладельцев были изъяты практически все земли и переданы бесплатно безземельным крестьянам (часть выделялась в муниципальное пользование). Но эти реформаторы совершенно не учитывали того фактора, что каждому крестьянину испокон веков известно, что землю поделил Аллах, что одни являются хозяевами земли, а другие должны брать ее в аренду и затем делиться своим урожаем с хозяином (или выплачивать ему деньгами), как определит и прикажет хозяин. Таковы были вековые традиции. Да вообще для крестьянина было противоестественно, чтобы на глазах у Аллаха свершалась такая несправедливость, когда у «законного» хозяина землю отбирали и «незаконно» вручали ее крестьянину. То же самое делалось и с водой — раньше хозяин устанавливал нормы пользования водой, а теперь крестьянин сам мог брать столько, сколько он считает нужным. Но это же в их понимании безумие!

Вот так рассуждал крестьянин.

Поэтому жизнь внесла свои коррективы в эти «реформы» — формально землю вроде раздали, фактически же оставался прежний хозяин, и, как в прежние времена, приходил к нему крестьянин и платил за аренду, но теперь уже значительно большую, так как хозяин понес моральный ущерб. Поэтому жизнь крестьянина стала еще хуже.

Так же фактически произошло и с реформой, провозглашающей равные права женщины и мужчины. Надеюсь, читатель может представить, что происходит, если в обществе, где свирепствует исламский фундаментализм, вдруг объявляют равенство в правах мужчин и женщин. Это — взрыв! Тем более когда одновременно с этим объявляется и об отмене калыма (выкуп за невесту) и о запрете браков несовершеннолетних. Принималось в штыки и решение о приобщении женщин к грамоте. Особо негативно это воспринималось в провинциях, хотя непосредственно в провинциальных центрах (в большинстве случаев), и особенно в Кабуле на реформы в отношении женщин многие (но не большинство) смотрели положительно.

На протяжении четырех с половиной лет со мной вместе постоянно работал в Афганистане в качестве переводчика майор Тюленев. Он не только блестяще знал основные языки этой страны (дари и пушту), но и глубоко понимал жизнь афганцев, особенности их уклада и традиций, главные черты каждого племени. По внешнему облику он мог безошибочно определить принадлежность афганца к тому или иному племени и его национальность. Будучи по природе умным человеком и прекрасно зная уклад жизни афганской семьи, он свободно беседовал с афганцами на любые темы, на любом уровне и в любой обстановке, обнаруживая качества незаурядного политика. Поэтому пользовался исключительным авторитетом практически у всех — начиная от президента страны и до солдата афганской армии или рядового чиновника государственного аппарата.

Как-то потребовалось срочно узнать мнение министра обороны Афганистана генерал-лейтенанта Рафи по одному принципиальному вопросу. Я посылаю майора Тюленева с документом к Рафи в министерство. Но рабочий день уже закончился и министр только что выехал домой. Тюленев звонит мне: «Как быть?» Отвечаю: «Догнать и вручить документ на маршруте. А если не удастся — ехать на квартиру и вручить ему документ дома. Подождать решение и возвращаться только с выполненным поручением».

Тюленев точно выполнил все, как было приказано: на маршруте догнать не смог, поэтому поехал на квартиру. В жилом правительственном доме в каждом подъезде охрана и контроль (кроме общей зоны охраны нескольких домов). Прежде чем запустить в дом всем хорошо известного Тюленева, служба по внутренней связи связалась с адъютантом Рафи, который был в это время у министра. Тот доложил своему начальнику о прибытии Тюленева с документом. Рафи приказал срочно его пропустить.

«Поднимаюсь к квартире министра, — рассказывал позже Тюленев, — у входа меня встречает адъютант и заводит в квартиру. Сразу же за прихожей открывается большая комната, посередине которой в просторном кресле в домашнем халате сидел Рафи. Его оголенные ноги находились в большом тазу с водой, и жена министра, примостившись рядом на корточках, старательно мыла своему мужу ноги».

Далее Тюленев рассказывал, что он почувствовал неловкость в этой интимной ситуации и попросил у министра разрешения выйти и подождать внизу, пока последний совершит свой вечерний туалет. Однако Рафи как ни в чем не бывало (это, мол, обычное ежедневное дело) сказал, что сейчас рассмотрит документ и примет решение, и приказал адъютанту принести Тюленеву стул. И пока министру мыли ноги, он внимательно изучил (дважды перечитал) документ и принял решение: «Начальнику Генерального штаба — доложить генералу армии Варенникову, что со всеми поставленными вопросами министерство обороны ДРА согласно. К утру подготовить донесение президенту. Генерал М. Рафи». После чего отдал документ и попрощался. Жена начала вытирать своему повелителю ноги, а майор Тюленев поехал обратно.

Вот вам, читатель, пример семейных устоев у министра обороны, члена политбюро ЦК НДПА, который в последующем становится вице-президентом. Это человек современный, культурный, образованный. Можно представить, как эта проблема выглядела в семьях рангами ниже.

Мне по разным причинам доводилось много раз бывать в семье президента Наджибуллы, и каждый раз я чувствовал «железный порядок». Даже когда мне довелось быть у Наджибуллы в гостях по его приглашению вместе с чрезвычайным и полномочным послом СССР в Афганистане Ю. Воронцовым и руководителем представительства КГБ СССР в Афганистане генералом В. Зайцевым, даже в этом случае жена Наджибуллы побыла с нами при встрече, во время общего салонного разговора, а затем, когда мы невольно перешли к темам политическим, она тихо и незаметно нас оставила. И, как всегда, не присутствовала во время нашей трапезы, прогулки по двору-саду, на заключительном чае. Наконец, мы вставали из-за стола и направлялись к выходу, намереваясь уже распрощаться. Вдруг так же тихо и незаметно появлялась его жена. Мы благодарили ее и хозяина за гостеприимство и прощались.

Надо кстати заметить, что лицо афганской женщины, в том числе жены президента, совершенно не подвержено никакой косметической обработке, все в «натуральном» виде. Правда, студенчество, особенно в Кабуле, придерживалось европейских принципов: мода в одежде, сверхкосметика у девушек и молодых женщин была ярко выражена, за что они частенько расплачивались своей жизнью. Если в дни месячного исламского праздника Рамазана девушка появлялась расписанная, да еще и в короткой юбке, ее могли пристрелить прямо на улице города. Кстати, такое тяжелое событие произошло в Кабуле с одной нашей советской парой, которая приехала в Афганистан работать по контракту. Ее расстреляли из автомата потому, что появилась на глаза людям в недопустимом виде (в коротком декольтированном платье), а ее мужа — за то, что он не привел ее в «порядок» перед выходом в город.

Вот такие были реалии с проводимыми реформами.

Но самое опасное и пагубное состояло в том, что ни афганские руководители, ни наши ответственные работники, которые были посвящены во все и видели лично, что происходит, ничего не сделали, чтобы в ход реформ внести поправки и как-то смягчить негативы. Наоборот, эти реформы продавливали силой. А если говорить о земельной реформе, то допускали и злоупотребления: люди, которым было поручено на местах делить отобранную у феодалов землю, участки побольше и получше давали своим родственникам и т. д.

Правда, «женская» реформа дала и положительные результаты (хотя только в крупных городах) — многие поддержали саурскую революцию и новое руководство страны во главе с Тараки. Конечно, равные права с мужчиной и возможность получить образование для прогрессивно мыслящей женщины, несомненно, были большим соблазном. Вот почему значительная часть молодых женщин Кабула пошла на защиту своего Отечества с оружием в руках. Их формирования даже принимали участие в парадах, которые проводил президент Наджибулла во время праздников.

Однако ошибки, допущенные руководством Афганистана во многих принципиальных вопросах и особенно в отношении религии, ее служителей (мулл), конечно, бросили тень на новый режим в целом и еще больше раскололи общество. Оппозиция быстро и эффективно использовала их в своих интересах и перетянула на свою сторону значительную часть населения. Без особого труда на этой почве она организовала поток беженцев из Афганистана в Пакистан и за счет этой категории стала организовывать боевые отряды для ведения войны против афганского правительства. А поскольку все это полностью отражало интересы США, а также их марионетки — Пакистана, то оппозиция получила полную и фактически безграничную поддержку финансами, материальными средствами, оружием и другим военным имуществом, не говоря уже о политической, идеологической и пропагандистской поддержке.

Можно ли было избежать всего этого? Вероятно, всего избежать было невозможно, но большую часть негативов можно было не допустить, если бы проводилась разумная внешняя и особенно внутренняя политика, способная объединить большинство сил, а не разъединять их. Но получилось именно последнее.

Партии и политические лидеры

М. Тараки никогда не был государственным деятелем в общепринятом понимании. Он не был мыслителем и даже просто человеком, способным предвидеть хоть немногое, не говоря уже о стратегическом мышлении. Но его принципы с молодых лет отражали интересы народа, трудящихся. Он был талантливым писателем, автором поэтических произведений и хорошим оратором. Мог увлечь людей своими идеями и взглядами. В связи с чем и избирается Генеральным секретарем образованной в 1965 году Народно-демократической партии Афганистана — НДПА. Секретарем ЦК НДПА был избран Бабрак Кармаль. И фактически с этого времени у них начинается борьба за лидерство в партии, что приводит в итоге к ее расколу на два крыла — две фракции: «Хальк» («Народ») во главе с Тараки и «Парчам» («Знамя») во главе с Кармалем.

«Хальк» отражал интересы трудового народа (его члены говорили, что они носители идей рабочего класса, но последний в стране фактически только зарождался). «Хальк» придерживался крайне левых взглядов, не шел ни на какие компромиссы, что их не украшало. Они даже называли свою партию коммунистической. На мой взгляд, такая левацкая позиция у «Халька» могла иметь место только в условиях излишне большой финансовой поддержки (часто бесконтрольной) КПСС.

Правда, Международный отдел ЦК КПСС в лице А. Ульяновского (заместитель начальника отдела) деликатно подсказывал Тараки при личных встречах, чтобы он отказался от левацкого флюса (в частности, от записи в Программе партии главной задачи — свержение правительства). Но адекватной реакции не было.

«Парчам» отражал интересы интеллигенции и средних классов, хотя сами представители этого крыла говорили, что являются носителями интересов трудящихся. Эта фракция придерживалась другой крайности — заключение соглашений и компромиссов со всеми. И даже готовы были принять в партию лиц, близких к королю.

На протяжении более десяти лет эти два крыла существовали раздельно, привлекая в свои ряды новых членов партии. Однако события второй половины 70-х годов все-таки заставили лидеров этих фракций вновь идти вместе. В июне 1977 года в Джелалабаде проводится объединительная конференция, на которой «Хальк» и «Парчам» становятся единой партией — НДПА (Народно-демократическая партия Афганистана).

Во главе партии встал Тараки. Его первым заместителем избран — Кармаль. Партия ставит перед собой задачу— взять власть в свои руки осенью 1978 года. Но события с переворотом начались раньше. И к этому подтолкнуло их убийство главного идеолога «Парчам» Хайбара (кстати, тень этого убийства лежит на Амине, который мог «убрать» Хайбара как соперника, влияющего на армию). В связи с этим убийством поднялась волна негодования. Руководителям НДПА не оставалось ничего другого, как поддержать выступление народа и, опираясь на него, добиться решения своих задач с захватом власти. Идет лихорадочная, почти открытая подготовка к этим действиям, что оказывается в поле зрения спецслужб Запада. Посол США Элиот, срочно встретившись с Даудом, убедил последнего, что надо немедленно проводить репрессии в отношении НДПА. В ночь на 26 апреля 1978 года верхушка партии была арестована.

Но машина уже была запущена. И нижестоящие звенья продолжали раскручивать маховик выступления. Офицеры-патриоты Гулябзой, Рафи, Ватанджар, Маздурьяр, Джан решили исход короткой схватки. Главной действующей силой была лишь одна танковая бригада. 27 апреля президентский дворец был окружен. В ходе перестрелки Дауд погиб. А 28 апреля власть перешла в руки НДПА. При этом кроме перечисленных лиц не последнюю роль в перевороте сыграл генерал Кадыр — авторитетный в армии человек, бывший главнокомандующий ВВС. В последующем он непродолжительное время был в новом правительстве министром обороны.

То, что эта революция-переворот была неожиданным шагом, — еще полбеды. А дальше последовала серия недостаточно продуманных действий, о чем уже было сказано. Вот это уже была беда (особенно так называемые реформы).

Итак, в афганском обществе наступает еще больший, чем при Дауде, раскол. НДПА приобретает в лице оппозиции не просто критиков, а реальную военную силу, способную свергнуть молодое неопытное правительство. Это объяснялось тем, что, во-первых, королевская армия была маленькой и с низкими боевыми качествами; во-вторых, эта армия (особенно офицерский состав) была предана Дауду, но не Тараки; в-третьих, оппозиция к этому времени уже имела значительные формирования, острие которых было направлено на захват власти. Такая цель у них стояла и во время правления Дауда, она же сохранилась и при Тараки.

Как уже отмечалось, многие негативы можно было снять в зародыше, будь Тараки более прозорливым, дипломатичным и прояви при этом волю и характер (последнее вообще у него было на нулях). На мой взгляд, избежав допущенных ошибок, Тараки без значительных усилий мог бы создать коалицию с такими фигурами, как Моджадади, Гелани, Мансур и даже с Халесом. А уж об ученом Раббани и речи не могло быть. Вместе с ним был бы на стороне правительства и самый сильный полевой командир Ахмад Шах Масуд. И не только потому, что они были связаны идейно и пользовались исключительным авторитетом среди народа. Эти перечисленные лица являются истинными патриотами своей родины и, если можно так сказать, нормальными исламистами, т. е. не фундаменталистами.

Уже только эти два фактора позволяли Тараки во имя своего народа пойти на сближение. А он пошел на разрыв. Это было ошибкой. Другое дело Г. Хекматиар. Хоть мы о нем уже и говорили, но хочу еще раз представить эту безнравственную, самовлюбленную личность, спекулирующую на горе народа, действующую по-бандитски и только ради своих интересов.

Во времена короля Захир Шаха он выступал против монарха, вместе с Тараки и Кармалем. Во избежание кровопролития Захир Шах покидает страну и отправляется в Италию. К власти приходит Дауд. Хекматиар выступает против Дауда. Последнего убивают, и власть переходит в руки Тараки. Хекматиар выступает против Тараки, хотя одно время был членом НДПА. Тараки убивают, и главой страны становится Амин. Хекматиар выступает против него. Амина не стало, к власти приходит Кармаль, с которым Хекматиар вместе боролся против короля и т. д. Но и это его не устраивает — он с оружием выступает против Кармаля. Кармаля заменяют Наджибуллой (с которым Хекматиар вместе учился в институте и вместе вступал в НДПА)— он выступает и против Наджибуллы. При этом во времена Кармаля и Наджибуллы Хекматиар объявляет «джихад» — священную войну против неверных (т. е. против советских, которые вошли в Афганистан). Наконец, в феврале 1989 года последний советский солдат уходит из Афганистана, но Хекматиар продолжает войну. Какой же это «джихад»? Идет война мусульман с мусульманами. Вот здесь особенно проявляется гнусность и коварство Хекматиара— совершенно очевидно, что ему нужен престол, а какой ценой он ему достанется и что это будет стоить народу, сколько тысяч афганцев, в том числе его соплеменников, еще погибнет — его не волнует.

Проходит еще три года. Оппозиция ничего не может сделать с законным правительством Кабула. Но кровь льется. И в этих условиях Наджибулла принимает мудрое и единственно правильное решение, на которое, я уверен, никто в Афганистане не мог бы решиться, если бы он был президентом: во имя мира на афганской земле и достижения согласия с оппозицией Наджибулла слагает с себя обязанности главы государства и предлагает занять этот пост одному из лидеров оппозиции по решению «Альянса семи». Временным руководителем Афганистана становится Моджадади — уважаемый в стране человек. Но Хекматиару он не нравится, и он ведет с ним вооруженную борьбу. Через год Моджадади заменяет Раббани, но и против него выступает Хекматиар.

Разве это не преступление против своего народа?

Итак, «Хальк» и «Парчам» объединились в одну правящую партию НДПА. Но предводители афганского общества не объединились, а посему война продолжалась.

Понимая, что оппозиция представляет реальную грозную силу и действительно может свергнуть власть в Кабуле, а объявленную через несколько дней после прихода к власти программу НДПА «Основные направления революционных задач» и решение всех социально-экономических проблем осуществить очень и очень трудно, Тараки и его окружение считают, что главной и единственной опорой в разрешении этих проблем для них является Советский Союз. Поэтому они не только систематически просят о материально-технической, военно-технической и финансовой помощи, но уже с 1978 года настаивают на вводе советских войск в Афганистан. Однако по части ввода наших войск постоянно встречают категорический отказ руководства СССР. Но Тараки и его соратники, предлагая другие варианты, бесцеремонно давят на СССР, просят защитить их от оппозиции или хотя бы помочь устоять от ее ударов, защитить нашими войсками важнейшие объекты страны, тем самым освободить правительственные войска для боевых действий против банд.

Представляет интерес еще один немаловажный факт. Помимо того, что лидеры НДПА наделали массу ошибок во внутренней политике (особенно с реформами и в отношении мулл), Тараки делает официальное заявление, которое всполошило ряд стран, особенно соседей: «Афганистан будет поддерживать национально-освободительные движения в Азии, Африке и Латинской Америке».

Это заявление (особенно слова «будет поддерживать») можно было истолковать так, как кому выгодно, в особенности если хотелось видеть за спиной Афганистана Советский Союз. Да и к чему это лихое заявление в условиях, когда сами стоят на хилых ногах — еще не только не окрепли, но и находятся под постоянной угрозой свержения оппозицией? К тому же Афганистан в новом своем виде, т. е. с новым строем, с новым правительством, в то время себя еще ни в чем не проявил, зачем же объявлять глобальные взгляды и решения? На мой взгляд, было бы эффективнее чисто политически и полезнее с прагматических позиций, если бы руководство Афганистана своими заявлениями, поездками и другими действиями застолбило бы дружеские отношения со всеми соседями — непосредственными и в ближайшем зарубежье, от Индии до Ирака и Турции, да и вообще со всеми странами Ближнего и Среднего Востока.

Таким образом, с первых месяцев и даже дней своего существования Демократическая Республика Афганистан оказалась в сложнейшей обстановке, и в основном по субъективным причинам.

Действия Амина.

Конечно задним умом все богаты и могут по истечении лет и критиковать, и говорить, а что надо было сделать, чтобы не допустить... и т. д. Но не желая становиться в эту позу, мы все-таки должны честно признать, что если уж Советский Союз взялся какой-то стране материально помогать, то он обязан и диктовать, что и как надо делать до тех пор, пока не будет полной убежденности, что страна эта и ее руководство созрели и способны отправляться в путь самостоятельно. Конечно, нужен индивидуальный подход — страны Восточной Европы в такой опеке не нуждались, а типа Эфиопии, Мозамбика, Сомали и т. п. — нуждались не только в таком подходе, но и в жесточайшем контроле за использованием выделяемых средств. Ведь СССР никому ни в чем не обязан, никому ничего не должен и фактически не требовал материального возмездия за наши расходы. Позиция же некоторых лидеров отдавала наглостью.

Мало того, что все эти предводители «наломали дров» во внутренней и внешней политике (что мы обязаны были не допустить, коль взяли народ этой страны себе на иждивение), так они продолжали выкидывать фортели, а мы с изумлением смотрели на эти «фокусы» и робко лишь намеревались поправить. Самому далекому от политики обывателю было, например, странно наблюдать картину, когда Тараки вздумал лететь на Кубу на международную конференцию неприсоединившихся стран в условиях, когда личная власть Тараки уже была под сомнением, да и в самом Афганистане — война. Точнее, это было решение не Тараки, а Амина. Ведь было видно, что Тараки выполнял волю Амина. Спрашивается, а почему он должен был выполнять требования Амина, а не Советского Союза? Потому что у нас уже взяли за правило — «прислушиваться»! А почему к нам не прислушиваются? Надо было из Москвы не только развернуть Тараки в Кабул, но и не позволять ему покидать страну. А советскому послу в Афганистане, главному военному советнику, представителям КГБ, МВД и ЦК КПСС не быть наблюдателями всех событий, а в буквальном смысле строить новое здание современного государства Афганистан, но строить руками афганцев, и не на развалинах старого, а максимально используя все то, что уже было создано.

Мы же дождались, когда почти все развалилось, а потом, хватаясь за голову, стали искать пути, как поправить положение. Конечно, Ф. Табеев, являясь новым послом СССР в Афганистане, многое сумел сохранить и поправить. Но он пришел тогда, когда раскол афганского общества уже произошел, гражданская война в Афганистане была уже в полном разгаре и политические полюсы четко определились.

Имея природный дар организатора, многогранные знания и богатейший опыт работы в должности руководителя Татарской Республики, которая и по количеству населения, и по занимаемой площади, и по природным богатствам, и, самое главное, по развитию производства и науки была больше, к примеру, любой прибалтийской союзной республики, Фехрят Ахмеджанович Табеев, конечно, внес значительный вклад в дело организации и становления нового государства — Демократической Республики Афганистан. Но не вина, а беда Табеева была в том, что длительное время у штурвала страны стоял демагог и чудовищная бездарность Б. Кармаль. Видя, что советские товарищи (афганцы назвали их теплым словом «шурави»), засучив рукава, организуют все сами, он вместо того, чтобы самому учиться и заставлять учиться весь партийный и государственный аппарат — как надо разрешать ту или иную проблему, занял иждивенческую позицию. Мол, пусть они делают, а мы посмотрим. Никакой инициативы. Поэтому у руководства Афганистана на этом этапе деятельность не бурлила, а тлела. Ф. Табеев начал их «раскачивать». И надо заметить, что кое-чего он добился.

В целом до ввода наших войск в Афганистан обстановка была прескверная. Оппозиция своими бандами обложила многие города страны. Население, которое не принимало участия в боевых действиях, поддерживало тех, кто сегодня владеет ситуацией в местах их проживания. В марте 1979 года в Кабуле был убит посол США в Афганистане Адельф Даббс, в связи с чем США максимально ухудшили отношение к Афганистану. Вслед за этим в Герате вспыхнул антиправительственный мятеж, на сторону которого перешел практически весь местный гарнизон. Среди руководства в Кабуле поднялся переполох. Тараки засыпал Москву устными и письменными просьбами о срочном оказании военной помощи путем ввода советских войск в Герат.

В течение трех дней, с 17 по 19 марта Политбюро ЦК КПСС постоянно обсуждало сложившуюся в ДРА ситуацию. По предложению Генштаба (пока руководство страны будет принимать принципиальное решение), министр обороны Д.Устинов отдал распоряжение Туркестанскому военному округу с соединениями, которые дислоцируются в районах Термеза, Кушки и севернее, провести ряд мероприятий по повышению их боевой готовности, а также демонстрации этих сил у государственной границы путем проведения учений.

По поручению Политбюро ЦК, А. Косыгин ведет переговоры с Тараки и старается убедить его в том, что Советскому Союзу нецелесообразно вводить войска в Афганистан, а что касается военно-технической и другой материальной помощи, то это будет сделано — в ближайшие дни все будет поставлено в Кабул. Однако Тараки недоумевали: почему Советский союз не может ввести свои войска и оказать помощь дружественному Афганистану, тем более что запрашивается эта помощь официально правительством Афганистана в условиях наличия двустороннего договора. А вот, мол, Иран заслал в Герат без просьбы четыре тысячи своих военнослужащих в гражданской форме, которые организовали мятеж. Это же делает и Пакистан. Тараки прямо говорил, что надо послать к ним узбеков и таджиков, которые знают язык, одеть их в афганскую форму. Мол, Иран и Пакистан дают хороший пример. Но Косыгин терпеливо разъяснял Тараки, что проблему упрощать нельзя — это сложный международный политический вопрос, и он имеет большие последствия. Говорил ему также, что надо отыскивать силы у себя на месте, а вооружение для них, боевую технику, боеприпасы и другое военное имущество будет доставлено самолетами в любое время. Однако Тараки не сдавался и начал настаивать на том, чтобы технику прислали с водителями — узбеками или таджиками. Одновременно как бы предупредил, что от того, в чьих руках окажется Герат, будет зависеть развитие событий в Афганистане вообще. Но Косыгин был неумолим, хотя в конце беседы пообещал еще раз поставить этот вопрос на заседании Политбюро.

Заседание состоялось в тот же день, т. е. 18 марта, правда, без Брежнева. Все были единодушны в том, что наши войска вводить нельзя. Запись заседания оформлена специальным документом. Приведу из него отдельные, наиболее характерные высказывания.

В начале заседания оценивали общую обстановку по Герату. При этом Кириленко резонно спросил: «Неужели вся 17-я пехотная дивизия, которая стоит в Герате, перешла на сторону мятежников?» На что Косыгин ответил: «Перешли пока что, по нашим данным, артиллерийский и один пехотный полк, и то не полностью. А остальные поддерживают правительство. Хотя товарищ Тараки говорит, что дивизия... наполовину перешла на сторону противника. Остальная часть, считай, что тоже не будет поддерживать правительство».

Это меняло положение. Было видно, что Тараки и его окружение со страха преувеличивают возможности противника и приуменьшают свои. Однако на этом заседании у министра обороны Устинова уже проскальзывали нотки согласия с просьбами руководства Афганистана о вводе наших войск. Дмитрий Федорович один раз бросил реплику: «Амин (министр обороны ДРА), когда я с ним говорил, просил ввести наши войска в Герат и разбить противника». И буквально через одного Устинов еще раз высказывается на эту тему: «Афганская революция встретила на своем пути большие трудности, говорит Амин в разговоре со мной, и спасение ее зависит только от Советского Сою¬за». И между строк этого высказывания можно было читать мысли Устинова: «И я с руководством Афганистана полностью согласен — революцию надо спасать, наши войска надо вводить».

Видя, куда клонит министр обороны, Косыгин сказал: «Нам, конечно, принимая такое решение относительно помощи, надо серьезно продумать все вытекающие отсюда последствия. Дело это очень серьезное».

Слово взял Андропов: «Нужно очень серьезно продумать вопрос о том, во имя чего мы будем вводить войска в Афганистан. Для нас совершенно ясно, что Афганистан не подготовлен к тому, чтобы сейчас решать вопрос по-социалистически. Там огромное засилье религии, почти сплошная неграмотность сельского населения, отсталость экономики и т. д... О какой революционной ситуации может идти речь в Афганистане, там нет такой ситуации. Поэтому я считаю, что мы можем удержать революцию в Афганистане (Юрий Владимирович слово «революция» в данном случае брал в кавычки) только с помощью своих штыков, а это совершенно недопустимо для нас». И далее продолжал:

«...Как мы видим из сегодняшнего разговора с Амином, народ не поддерживает правительство Тараки. Могут ли тут помочь наши войска? В этом случае танки и бронемашины не могут выручить. Я думаю, что мы должны прямо сказать об этом Тараки, что мы поддерживаем все их акции, будем оказывать помощь, о которой сегодня и вчера договорились, и ни в коем случае не можем пойти на введение войск в Афганистан».

Так же категорически выступил Громыко:

«Я полностью поддерживаю предложение товарища Андропова о том, чтобы исключить такую меру, как введение наших войск в Афганистан. Армия там ненадлежащая. Таким образом, наша армия, которая войдет в Афганистан, будет агрессором. Против кого же она будет воевать? Да против афганского народа прежде всего, и в него надо будет стрелять. Правильно отметил товарищ Андропов, что обстановка в Афганистане для революции еще не созрела, и все, что мы сделали за последние годы с таким трудом, в смысле разрядки вооружений и многое другое, — все это будет отброшено назад... Все неприсоединившиеся страны будут против нас. Одним словом, серьезные последствия ожидаются от такой акции. Спрашивается, а что же мы выиграем? Афганистан — с его нынешним правительством, с отсталой экономикой и с незначительным весом в международных делах. С другой стороны, надо иметь в виду, что юридически нам не оправдать введение войск. Согласно Уставу ООН страна может обратиться за помощью, и мы могли бы ввести войска в случае, если бы они (т. е. афганцы) подверглись бы агрессии извне. Афганистан никакой агрессии не подвергался. Это внутреннее их дело, революционная междоусобица одной группы населения с другой... Мы имеем дело с таким случаем, когда руководство страны в результате допущенных серьезных ошибок оказалось не на высоте, не пользуется должной поддержкой народа».

Как бы подводя итог обмену мнениями, Косыгин предложил вызвать в Москву Тараки «...и сказать ему, что мы увеличиваем вам помощь, но войска вводить не можем, потому что они будут воевать не против армии, которая по существу перешла на сторону противника или отсиживается по углам, а против народа. Минусы у нас будут огромные. Целый букет стран немедленно выступит против нас. А плюсов никаких для нас тут нет... Одним словом, мы ничего не меняем в помощи Афганистану кроме ввода войск. Они будут сами более ответственно относиться к решению вопросов руководства делами государства. А если мы за них всё сейчас сделаем, то что же для них останется? Ничего. В Герате у нас имеется 24 советника... Их надо будет вывезти...»

На следующий день заседание Политбюро прошло с участием Брежнева. Он полностью согласился со своими товарищами — помощь оказывать, но войска не вводить, а Тараки пригласить в Москву и разъяснить.

Таким образом, Политбюро ЦК приняло правильное решение о том, что наши войска в Афганистан не вводить, а помощь этой стороне продолжать оказывать. В духе этого решения прошла и встреча 20 марта 1979 года Тараки с руководством нашей страны (с Брежневым он встречался отдельно).

Казалось, все ясно и понятно: решение принято — наши войска в Афганистан не вводить. Но Устинов не был бы Устиновым, если бы не «пробил» свой замысел, который отвечал и интересам Тараки. К сожалению, документальных подтверждений нет, но, зная метод и упорство Устинова добиваться своей цели, вполне логично предположить порядок его личных действий. Главное, он не унывал, если при первом или втором заходе его не поддерживают.

Так было и в случае с Афганистаном. Уверен, что первым шагом, направленным против этого решения Политбюро, было подталкивание руководителей наших представительств в Афганистане к проявлению инициативы: официальными телеграммами о том, что советские войска все-таки хоть в ограниченном составе, но ввести надо. И такую телеграмму за подписью советского посла в ДРА Пузанова и представителя КГБ Иванова уже после заседания Политбюро в Москве получают (подписи главного военного советника не было, чтобы не возникло каких-либо теней на МО). Вот ее текст:


«Донесение из Кабула (Секретно. Срочно.)

...В случае дальнейшего обострения обстановки будет, видимо, целесообразным рассмотреть вопрос о каком-то участии под соответствующим подходящим предлогом наших воинских частей в охране сооружений и важных объектов, осуществляемых при содействии Советского Союза. В частности, можно было бы рассмотреть вопрос о направлении подразделений советских войск:

А). На военный аэродром Баграм под видом технических специалистов, используя для этого в качестве прикрытия намеченную перестройку ремзавода;

Б). На Кабульский аэродром под видом проведения его реконструкции, тем более что недавно на этот счет было заключено межправительственное соглашение, о чем сообщалось в печати.

В случае дальнейшего осложнения обстановки наличие таких опорных пунктов позволило бы при необходимости обеспечить безопасность эвакуации советских граждан.

Пузанов, Иванов».

19.03.1979 г.

Кстати, и во время беседы 20 марта руководства нашей страны с Тараки Косыгин перечислил, какое конкретное вооружение и боевая техника предоставляется Афганистану безвозмездно, немедленно и дополнительно. Тараки искренне поблагодарил и дальше мысль не развивал. Но Устинов вставил: «В связи с дополнительными поставками военной техники, видимо, возникает необходимость в дополнительном направлении в Афганистан военных специалистов и советников».

На что Тараки ответил: «Если вы считаете, что такая потребность существует, то мы, конечно, примем их...»

То есть Устинов инициировал даже Тараки, и тот сделал (хоть и бестолково: «Если вы считаете...» вместо того чтобы сказать: «Мы просим и благодарны») этот шаг. Но дальше Тараки спросил Косыгина: а как поступит Советский Союз, если на территорию Афганистана будет совершено нападение извне? Косыгин без колебаний прямо сказал, что это будет совершенно другая ситуация, но сейчас нужно сделать все, чтобы такого вторжения не было.

В марте 1979 года здоровые правительственные силы в Афганистане все-таки подавили мятеж в Герате без участия советских войск. Это и радовало афганское руководство, но и ударило по его авторитету: выходит, что в Москве (лично Косыгин) лучше чувствуют и понимают обстановку, чем в Кабуле.

В связи с этим событием 1 апреля 1979 года Громыко, Андропов, Устинов и Пономарев направили в ЦК КПСС записку, в которой делается анализ ситуации в Афганистане в целом и подробно — в Герате. Критикуется руководство ДРА, проявившее непонимание возможных последствий, которые могли бы иметь место, если была бы выполнена их просьба о вводе советских войск. А в заключение отмечалось:

«Таким образом, наше решение воздержаться от удовлетворения просьбы руководства ДРА о переброске в Герат советских воинских частей было совершенно правильным. Этой линии следует придерживаться и в случае новых антиправительственных выступлений в Афганистане, исключать возможность которых не приходится...»

Документ хоть и подписан четырьмя, но инициатором его появления был Громыко, о чем он высказался в декабре 1984 года. А дело было так. Андрей Андреевич, являясь председателем комиссии Политбюро по Афганистану, назначил очередное заседание на конец декабря. К этому времени я вернулся из Афганистана, где одновременно с начальником Пограничных войск КГБ СССР генералом армии В. А. Матросовым решал задачу создания таких же войск в Вооруженных Силах Афганистана. Естественно, у меня были совершенно свежие данные по всем областям жизни и деятельности ДРА. К тому же я готовился выехать в Афганистан уже на постоянной основе, чтобы, заменив в этой стране С. Л. Соколова и С. Ф. Ахромеева, находиться там безвыездно «до конца», как мне сформулировал мое положение Сергей Федорович Ахромеев (уже будучи начальником Генштаба).

Заседание комиссии предполагалось проводить в здании ЦК на Старой площади. Я приехал за полчаса до начала в расчете повстречаться с некоторыми товарищами и обсудить накоротке отдельные вопросы (вообще так практиковалось всегда). Но я был крайне удивлен, когда обычно пунктуальный Громыко вдруг пришел до заседания на целых пятнадцать минут раньше. Мы еще расхаживали, стояли и сидели небольшими группами. Он вошел, остановился, оценивая обстановку, и затем направился к нам. Кто-то на ходу спросил его: «Возможно, начнем раньше?» Он сказал, что начнем точно в назначенное время. «Тем более, — добавил он, — к нам подойдет еще кое-кто из членов Политбюро».

Мне с Громыко приходилось встречаться в начале 80-х годов не один раз. Но особо памятен был разговор с ним по вопросу выработки нашего отношения к программе «Стратегической оборонительной инициативы» (СОИ) Рейгана. Кстати, тогда же мне Андрей Андреевич сказал, что МИД высоко ценит книгу Генштаба «Откуда исходит угроза миру». Не скрою, мне было приятно услышать это именно от него, поскольку он был человеком, скромным на похвалы.

А сейчас подошел и сразу за дело: «Я считаю, что если будут созданы в ДРА пограничные войска, то мы вправе ожидать, что все тропы и колонные пути, которые ведут из Пакистана и Ирана в Афганистан, будут надежно перекрыты. И, следовательно, поставка вооружений, боеприпасов и другого военного имущества для бандформирований на территории Афганистана, а также переход групп боевиков, подготовленных на учебных центрах Пакистана, будет пресечена. А если это так, то оппозиция в ДРА задохнется».

Мы начали убеждать его, что это не так просто. Наш разговор, начатый до заседания, невольно получил свое продолжение на самом заседании.

Однако буквально перед тем, как разместиться за общим большим столом, Андрей Андреевич говорит: «Сами виноваты! Надели на себя хомут и теперь носимся с ним. Еще в 1978 году мы же четко определились — ни при каких условиях наши войска в Афганистан не вводить. Помню, покойный Тараки нас пугал мятежом в Герате. Но мы устояли при твердой позиции Косыгина. И мятеж они подавили самостоятельно. В связи с этим я написал записку в ЦК КПСС и ее подписали еще несколько человек, где было отмечено, что наша линия правильная, что мы не вводим войска в ДРА и что и впредь, что бы ни случилось, мы не должны их вводить. Разумеется, если не будет открытой агрессии извне. А в итоге уже в конце 1979 года мы изменили сами себе и поддались уговорам. А теперь ищем выхода из тупика, в который вогнали себя сами».

Вот так. Мало того, что нам был известен автор этой исторической записки в ЦК, но еще и то, что этот автор критикует себя и своих товарищей за то, что не пронесли до конца принятое решение не вводить наши войска в Афганистан, свернули с позиции Косыгина.

Деформация в решениях советского руководства

Конечно, когда нет официальных документов, когда ушли в иной мир все основные государственные деятели того времени, сложно определить детали — а что же произошло, почему члены Политбюро изменили свое решение. Поэтому авторы ряда книг, настоящие специалисты по Афганистану, пишут: остается загадкой и даже тайной — что именно заставило членов Политбюро ЦК КПСС полярно изменить свое решение.

Но на мой взгляд, никаких принципиальных загадок здесь не существует. Имеются субъективные и объективные причины, объясняющие эту коллизию.

К субъективным причинам надо отнести действия Устинова. Они хорошо просматриваются даже в изложенном здесь материале. Конечно, Громыко, как и другие ближайшие соратники генсека, не мог назвать из деликатности фамилию Устинова, который поодиночке их (в т. ч. Громыко и Андропова) обрабатывал. Устинову надо было склонить на свою сторону именно и только Громыко и Андропова. А уж они вместе с Устиновым запросто убедят Брежнева в целесообразности ввода наших войск. Это логично вытекает и из последующих событий, документов и личных наблюдений.

Через два-три дня после записки в ЦК КПСС от 1.04.79 возник вопрос о необходимости выехать в Афганистан и капитально разобрать всю сложившуюся военно-политическую обстановку. Естественно у руководства выбор пал на министра обороны Д. Устинова. Но он категорически отказывается — сказал, что ему нецелесообразно ехать в Афганистан. Нецелесообразно и все.

Фактическая же подоплека, тайная причина была в другом. Во-первых, Устинов, будучи умным и хитрым человеком, прекрасно понимал, что он ни в чем не разберется и не поймет, что там на самом деле происходит. То есть этот визит в итоге мог для него, как государственной личности, явиться крахом. Во-вторых, он задался целью все-таки склонить, хоть несколько позже, членов Политбюро к вводу наших войск? Но съездить в Афганистан сразу после разгрома антиправительственного мятежа в Герате силами правительственных войск. Как в этих условиях сделать вывод, что Тараки и его соратники были правы, что надо было наши войска вводить?! Это выглядело бы крайне странно. А вот находясь в Москве, потихоньку «точить камень» с целью изменить взгляды на Афганистан — это для него то, что надо. В-третьих, туда можно послать кого-то послушного из своих заместителей, который сделает «правильные» выводы. В-четвертых, поездка в страну, где могут прихлопнуть в два счета, совершенно ни к чему. Зачем рисковать? Нет, нет! Обойдется.

Но надо было кого-то послать именно из таких, кто привезет выводы, которые облегчили бы последующие действия Устинова по этой проблеме. Огаркова? Нельзя — он привезет выводы противоположные, т. е. подтверждающие, что вводить наши войска нельзя. И Устинову приходит идея — послать А. Епишева — начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-морского флота. Человек он понимающий — всегда знает (точнее чувствует), что именно от него требуется. Уже не первым министром работает, и хотя все они были разные и по характеру, и по взглядам, но им всем Епишев нравился — никогда ни во что не вмешивался и не мешал работать, во всем поддерживал.

В итоге своего визита Алексей Алексеевич Епишев опять привозит настоятельную просьбу афганского руководства о вводе наших войск в ДРА. Алексей Алексеевич мудрый человек — он не переступил через черту запрета, обозначенную Политбюро (зачем накликать беду на свою голову?), но и угодил Устинову (работать-то вместе!). Вслед за ним ездил с группой офицеров главнокомандующий Сухопутными войсками Вооруженных Сил генерал армии И.Г. Павловский. Он привез в итоге те же просьбы. Правда, Амин высказал ему пожелание о возможно скорейшем вводе одной нашей дивизии, которая воевать не будет, а станет при необходимости защищать правительство ДРА.

Вслед за этими визитами в Москву летят телеграммы. Вначале от главного советского военного советника генерала Горелова, который передает просьбу Амина прислать 15—20 боевых вертолетов с советскими экипажами. Затем — за подписью чрезвычайного и полномочного посла СССР в Афганистане Пузанова, руководителя представительства КГБ СССР в ДРА Иванова и нашего главного военного советника Горелова, которые уже от своего имени пишут (проблема целиком обнажилась):

«...Было бы целесообразно изучить возможность создания в районе Кабула единого учебного центра для Вооруженных Сил ДРА (по типу учебной бригады на Кубе)».

То есть давление на наше руководство продолжается. Поэтому ничего удивительного нет, что уже в мае 1979 года принимается решение о формировании в Туркестанском военном округе специального батальона (на всякий случай!) из лиц коренной национальности Средней Азии, так сказать, «мусульманский батальон». Этот батальон, как и подразделения специального назначения КГБ, готовился по специальной программе и в условиях, максимально приближенных к Афганистану.

А донесения наших представительств в Афганистане продолжали говорить об одном и том же — обстановка сложная, поэтому Тараки и Амин в разных вариантах просят их, наших представителей, ввести советские войска. В июле, чтобы разрядить обстановку, в ДРА летит секретарь ЦК КПСС Пономарев. Ему руководители ДРА высказывают просьбу о необходимости ввести уже две наших дивизии. А еще через день Тараки (не без чьей-то подсказки) заговорил о целесообразности планирования высадки в Кабуле воздушно-десантной дивизии.

Тем временем, начиная с апреля 1979 года, происходят систематические убийства наших офицеров-советников.

А представительства Советского Союза в Афганистане уже открыто пишут о необходимости размещения в Кабуле нашей спецбригады, затем — дополнительно еще трех батальонов спецназа.

Наше руководство посылает в Афганистан повторно генерала армии И. Г. Павловского для оценки обстановки и принятия мер по ее стабилизации (начиная с наших представительств). В это время мятежники фактически разгромили 12-ю пехотную дивизию правительственных войск в провинции Пактика.

Перед вылетом в Кабул Павловский имел разговор с министром обороны Устиновым, у которого спросил: «Планируется ли ввод наших войск в Афганистан?» И получил отрицательный ответ (иначе министр ответить и не мог — есть решение Политбюро). Но характерно другое: коль был задан этот вопрос, то ясно, что в головах высшего командования Вооруженных Сил СССР мысль о вводе наших войск все-таки витала. Она присутствовала и в среде руководителей партийного и государственного аппарата.

После продолжительной беседы с Амином, который буквально наседал на нашего главкома, генерал армии Павловский присылает в Москву соответствующую телеграмму.

Уже через много лет, беседуя с И. Г. Павловским по вопросам афганской эпопеи и касаясь в том числе именно этого эпизода, я услышал от Ивана Григорьевича оценку Амина: это была сильная, авторитетная фигура; он фактически подчинил себе всех, в том числе Тараки; было видно, что он рвется к власти; наши войска ему были нужны, чтобы заручиться поддержкой Советского Союза и, главное, втянуть нас в этот военно-политический вихрь, который образовался над Афганистаном.

Вспоминая эти высказывания Ивана Григорьевича, я в то же время сопоставляю их с содержанием телеграммы, которую он дал в то время в Москву: «2 августа... тов. Амин поднял вопрос о введении наших войск в Кабул, что, по его мнению (обратите внимание — «его, Амина, мнению»), может высвободить одну из двух дивизий Кабульского гарнизона для борьбы с мятежниками...» Но в телеграмме не было оценки этой просьбы Амина. А коль нет категорического отказа, то можно по-разному истолковать мнение нашего высокого представителя, в том числе и так, что Иван Григорьевич поддерживает просьбу Амина. По понятным причинам Устинов не критиковал, даже в легкой форме, содержание телеграммы Павловского.

А дальше произошли уже известные события. Амин путем интриг и убийства Тараки забрался на трон главы государства.

Как быть и что делать нашему руководству? А. Громыко в своей телеграмме 15 сентября 1979 года сообщает, что признано целесообразным «...не отказываться иметь дело с Х. Амином и возглавляемым им руководством», а также указывает, чтобы наши военные советники, советники органов безопасности и внутренних дел оставались на своих местах, исполняя свои прежние функции в оказании помощи по организации борьбы против мятежников.

10 октября 1979 года было обнародовано короткое сообщение, что после непродолжительной, но тяжелой болезни Тараки скончался и его похоронили. Хотя он был зверски задушен теми, кто его когда-то охранял. Мало того, всю семью Тараки заточили в знаменитую тюрьму Пули-Чархи.

Учитывая смену руководства Афганистана, в Москве решили сменить и руководителей наших представительств. Начали с посла А. Пузанова — его заменил Ф. Табеев. Затем на пост главного военного советника вместо Л. Горелова был направлен С. Магометов (принималось во внимание его национальное происхождение, но, как показала жизнь, к этому нужно иметь еще и многое другое). Несколько позже был заменен и руководитель представительства КГБ Б. Иванов, вместо которого прибыл Н. Калягин. Постепенно обновлялись лица и на других постах.

Кстати, назначая Ф. Табеева на пост посла, тоже учитывали его национальное происхождение, как важнейший фактор в сложившейся ситуации. Но главная ценность Ф.Табеева была, конечно, в его мощных способностях и возможностях.

Главной причиной, побудившей руководство страны изменить свое решение о невводе наших войск в Афганистан, явилась резко ухудшившаяся обстановка в ДРА. Массовый террор Амина по отношению к своему народу проявлялся не только в расстрелах людей буквально пачками, но и в уничтожении авиацией целых кишлаков, жители которых выражали возмущение действиями Амина. Фактически волнения шли по всей стране.

Не менее важным было и то, что внешняя политика Афганистана в отношении Запада в целом и особенно США буквально на глазах претерпела изменения: от формально-официальной по форме и негативной по содержанию она стала сбалансированной и вселяющей надежды на сближение. Естественно, зачастили контакты с американским посольством. Последнее доносит в Вашингтон о благоприятном развитии событий и о том, что это только начало.

Несомненно, все это настораживало Советский Союз, и наше руководство (в лице Громыко, Андропова, Устинова, Пономарева) 29 ноября 1979 года дает телеграмму нашему представительству в Афганистане, в которой была и такая фраза: «При наличии фактов, свидетельствующих о начале поворота Х. Амина в антисоветском направлении, внести дополнительные предложения о мерах с нашей стороны».

Конечно, объективно ухудшающаяся с каждым днем обстановка в ДРА в целом своими корнями опять-таки и в первую очередь уходила в субъективный фактор — Х.Амин! И коль руководство СССР уже было обеспокоено тем, что Афганистан может изменить свой политический курс, то в этих условиях, естественно, можно и нужно было подумать о всех возможных вариантах действий для недопущения такого исхода.

Возвращаясь к субъективным факторам, надо отметить, что не менее важную роль сыграло личное отношение Брежнева к коварству Амина: Леонид Ильич лично обратился к нему с просьбой (правда, запоздалой), чтобы была сохранена жизнь Тараки, и Амин поклялся, что исполнит эту просьбу. Но он лгал — уже в это время Тараки не было в живых. Но когда о смерти Тараки опубликовали сообщение, Брежнев взорвался. И его можно было понять: он беспокоился и о своей чести, и о чести Советского Союза, который должен был защитить Тараки; это не Горбачев, который бросил на произвол Хонеккера и других лидеров социалистических стран.

Естественно, эта оценка и настроение Брежнева тоже явились субъективным фактором, который повлиял на пересмотр решения Политбюро о невводе наших войск в Афганистан. Учитывая же, что в окружении Леонида Ильича были такие, как Устинов, вполне понятно, что возмущение Брежнева не только поддерживалось, но и всячески подогревалось.

В то же время примечателен тот факт, что уже во второй половине 1979 года Косыгин или не приглашался, или сам не являлся на заседания, где обсуждался афганский вопрос. Уже было видно, что Политбюро сползает со своих принципиальных позиций. И поскольку на таких заседаниях руководство правительства все-таки должно присутствовать, то приглашался молчаливый Н. А. Тихонов — он устраивал всех. Кстати, являясь по возрасту фактически ровесником А. Н. Косыгину, он у последнего унаследовал многое в руководстве экономикой, но за пять лет пребывания в должности председателя правительства не обеспечил движения страны ни по одному из направлений. Наоборот, образовался застой.

Чувствуя, что руководство страны фактически уже у порога изменения своего решения по вводу наших войск в Афганистан, Н. В. Огарков предпринимает последнее усилие — уговорить Д. Ф. Устинова не делать этого. В связи с этим он приглашает С. Ф. Ахромеева и меня к себе и сообщает, что хотел бы в нашем присутствии (так сказать, при свидетелях) высказать министру нецелесообразность такой акции и обосновать это. А при необходимости мы должны были его поддержать.

Устинов принял нас сразу. Пригласил почему-то на этот разговор Епишева (возможно, с учетом того, что он бывал в Афганистане). Николай Васильевич докладывал долго, но толково. Дмитрий Федорович не перебивал, однако по лицу было видно, что он скучал и всем своим видом показывал: «Ну, зачем ты мне обо всем этом говоришь? Ведь уже все предрешено, и я не намерен что-то менять!»

Огарков закончил. Устинов промолчал, затем, обращаясь к Епишеву, спросил:

— Алексей Алексеевич, у тебя вопросы есть?

— Да нет у меня вопросов. У Генерального штаба всегда свое мнение, — потрафил он министру.

— Это верно. Но я учту мнение Генерального штаба.

Разговор не получился. Когда мы уже собирались уходить, я обронил:

— Товарищ министр обороны, мы чувствуем, что это последний шанс.

— Дмитрий Федорович, — продолжил Огарков, — мы очень надеемся на вас.

А на следующий день, 8 декабря 1979 года, состоялось совещание у Брежнева. Видно, по инициативе Андропова или Громыко был приглашен и Огарков. Но не на самом совещании у Брежнева, а до этого в «Ореховой комнате» (тыльная комната за кабинетом Брежнева) за полтора часа до совещания Андропов, Громыко и Устинов предложили Николаю Васильевичу доложить оценку обстановки и мнение Генштаба по поводу ввода наших войск в Афганистан.

Позже Николай Васильевич делился со мной своими впечатлениями:

— Я понимал, что им надо было все-таки полнее «вооружиться», прежде чем проводить совещание с участием Брежнева. На этой встрече особо активно вели себя Андропов и Громыко. Устинов молчал. Затем подошел Суслов, который присел к круглому столу, но в разговор не включался, хотя слушал внимательно. В итоге часового разговора, в котором я старался их убедить не делать этого шага с вводом. Однако они меня только поблагодарили, и я уехал.

— Но вы почувствовали, к какому решению они были склонны? — спросил я.

— Как-то однозначно сделать вывод было нельзя, но то, что и Громыко, и Андропов нервничали, — это было видно, особенно когда я говорил о возможных последствиях для Советского Союза.

Еще бы не нервничать!

10 декабря 1979 года состоялось еще одно заседание у Брежнева. На этот раз пригласили Огаркова, и он уже в присутствии Леонида Ильича докладывал мнение Генштаба. И в этот раз активно задавали вопросы Андропов и Громыко. Леонид Ильич сделал две-три реплики — и все. Устинов опять промолчал. Позже Николай Васильевич Огарков говорил, что создавалось впечатление, будто Устинов с Брежневым все обговорили и предварительное решение уже было. В этих условиях, если Леонид Ильич даже неуверенно скажет: «Очевидно, надо что-то вводить...» — уже никто в оппоненты не полезет.

Что касается Д. Ф. Устинова, то некоторые деятели, не зная внутреннего содержания Дмитрия Федоровича, весьма наивно делают выводы. Например, доктор Е. И. Чазов (министр здравоохранения СССР) говорил об Устинове: «единственной (?) его ошибкой, которую, как мне кажется, он до конца не осознал, была афганская война. Плохой политик и дипломат, он... считал, что все вопросы можно решать с позиции силы».

Это была далеко не единственная его ошибка. В то же время это были умышленные действия, в основе которых лежало его стремление обязательно лично прославиться.

Решение принято

12 декабря 1979 года было принято Постановление Политбюро ЦК КПСС № 176/125. Оно называлось: «К положению в «А», что означало — к положению в Афганистане.

Это Постановление кардинально меняло ранее принятое решение Политбюро ЦК. Ю. В. Андропов и А. А. Громыко подпали под влияние Д. Ф. Устинова, который оперировал фактами, убедительно свидетельствовавшими об ухудшении обстановки. Кроме того, на них возымело большое действие возмущение Брежнева коварством Амина, убившего Тараки.

Вот текст Постановления:

«1. Одобрить соображения и мероприятия (т. е. ввод войск в Афганистан.), изложенные т.т. Андроповым Ю. В., Устиновым Д. Ф., Громыко А. А.

Разрешить в ходе осуществления этих мероприятий им вносить коррективы непринципиального характера.

Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро. Осуществление всех этих мероприятий возложить на т.т. Андропова Ю. В., Устинова Д. Т., Громыко А. А.

2. Поручить т.т. Андропову Ю. В., Устинову Д. Т., Громыко А. А. информировать Политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий.

Секретарь ЦК Л. И. Брежнев».

Как видите, читатель, Политбюро все-таки сломалось под тяжестью событий в Афганистане и коварной позиции некоторых его членов. Но это произошло уже без участия А. Н. Косыгина и вопреки тем доводам, которые докладывались Генеральным штабом ВС. Как показала жизнь, пророчества А. Н. Косыгина, к сожалению, сбылись.