Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 5/Часть 7/Глава 3

Содержание

Глава III

Политика СССР, США и Пакистана

Принятие решения о временном пребывании наших войск в Афганистане. Провокации мятежных банд. Численность наших войск, их структура и подготовка. Наша разведка. Бандформирования и их действия. Действия наших войск. Трагедия в Мараваре. Операция в Кукаре, Лурках.

Но жизнь катилась дальше такой, какой она была. И коль ввод наших войск было уже де-факто, то нам ничего другого не оставалось делать, как максимально обеспечить все де-юре. И хотя эта вторая сторона проблемы подвергалась погромам странами Запада и многими неприсоединившимися государствами, наше руководство действовало. В январе 1980 года Политбюро ЦК КПСС приняло решение о проведении переговоров и заключении Договора между правительством СССР и правительством ДРА об условиях временного пребывания советских войск на территории ДРА и т. п.

Кроме того, в целях смягчения внешнеполитической ситуации, сложившейся вокруг СССР в связи с вводом советских войск в Афганистан, по линии Министерства иностранных дел были даны телеграммы всем советским послам. В них рекомендовалось немедленно посетить главу правительства и, сославшись на поручение Советского правительства, раскрыть существо нашей политики по этой проблеме. В частности, говорилось, что в условиях вмешательства во внутренние афганские дела, в том числе с использованием вооруженной силы со стороны банд с территории Пакистана и с учетом Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве, заключенном в 1978 году, руководство Афганистана обратилось к Советскому Союзу за помощью и содействием в борьбе против внешней агрессии. Поэтому мы обязаны были положительно реагировать на это обращение. «При этом, — говорится в телеграмме, — Советский Союз исходит из соответствующих положений Устава ООН, в частности статьи 51, предусматривающей право государств на индивидуальную и коллективную самооборону в целях отражения агрессии и восстановления мира... Советский Союз вновь подчеркивает, что, как и прежде, его единственным желанием является видеть Афганистан в качестве независимого суверенного государства, выполняющего международные обязательства, в том числе и по Уставу ООН».

В целом к нашей братской помощи население Афганистана относилось положительно. Жители охотно вступали в разговор, тепло приветствовали. Женщины и особенно дети были более открыты и эмоциональны, а мужчины, в основном пожилые, — более сдержанны. Оказывается, они все уже знали, что «шурави» на днях должны прийти. Это показательно — коль они знали, что будут проходить советские войска, и встречали их доброжелательно, то можно сделать вывод, что все эти встречи были чистосердечными. Тем более, что их никто не организовывал.

Однако так было не везде. Кое-где афганцы в контакты с войсками вообще не вступали, вели себя настороженно, из-за дувалов (глиняных заборов) не выходили, смотрели в щелку. А уже через несколько дней проявились первые враждебные выпады. Командованию стало известно, что в артиллерийском полку одной из пехотных дивизий на севере Афганистана были зверски убиты наши офицеры-советники. Но еще до этого командование полка арестовало наших военных советников. И тогда для их спасения были введены мотострелки с танками, артиллерией и боевыми вертолетами, которые атаковали населенный пункт Нахрин, где располагался этот артполк. В результате перебили всех, кто сопротивлялся, и разоружили мятежников. Но было поздно — бандиты уже казнили наших соотечественников и закопали, чтобы замести следы. Однако преступники были изобличены.

Боевые действия по овладению Нахрином были проведены по всем правилам войны, так как мятежный афганский полк оказал сопротивление. Ударами артиллерии, танков и штурмующими действиями боевых вертолетов им был нанесен большой урон (только убитых было более ста человек). Не обошлось без потерь и у нас: двое убитых и двое раненых (пострадали во время падения в ущелье боевой машины пехоты, она сорвалась на узком участке дороги).

Так прошел первый бой долгой и тяжелой войны. Войны, в которой не было линии фронта. Фактически и точнее, фронт был везде. Войны, в которой не было и не могло быть ни победителей, ни побежденных.

Конечно, с помощью США и Пакистана оппозиция в военном отношении была хорошо организована уже весной 1978 года (сразу после Апрельской революции в Афганистане). А к моменту ввода советских войск она имела четкую политическую структуру — «Альянс семи», военную организацию, отличное обеспечение вооружением, боевой техникой, боеприпасами, другим имуществом и запасами, высокий уровень системы подготовки своих банд на территории Пакистана и гарантированное управление силами и средствами. При этом чем дальше, тем больше оппозиция получала материальную и финансовую поддержку, а с 1984 года на их вооружение уже поступали ультрасовременные средства типа ракетного оружия класса «Земля—Воздух» — «Стингер» (США) и «Блаупайб» (Англия).

Используя просчеты и ошибки, допущенные Тараки и Кармалем, а также намеренно вредные действия Амина, оппозиция буквально за короткое время смогла большую часть населения настроить не только против центральной власти и той, что насаждалась в провинциях, но и против советских войск. Оппозиция была «на коне», куда ее фактически водрузили правители ДРА с нашей помощью за 1978—1980 годы.

Введенные на территорию Афганистана наши войска стали гарнизонами во всех крупных городах, взяли под охрану все важнейшие объекты государства, в том числе основные магистрали: Термез, Хайратон, Саланг (перевал), Кабул; Кабул, Суроби, Джелалабад; Кушка, Герат, Шинданд, Кандагар.

С началом боевых действий наших частей фактически и начали формироваться многие наши принципы. У читателя резонно может возникнуть вопрос: это почему только сейчас начали формироваться принципы? А где вы, отцы командиры, были раньше? Почему вы только теперь учили, и учили ли вообще, личный состав тому, что надо на войне? А уставы и наставления у вас имеются? И так далее.

Да, конечно, все у нас было: и прекрасные офицеры-педагоги, и отличные полигоны, стрельбища и учебные поля, и проверенные на практике уставы и наставления, и современная боевая техника и вооружение, и сам процесс обучения был замечательно налажен. Естественно, учили максимально приближенно к боевой обстановке. И все-таки, как бы мы ни учили, настоящие боевые действия, как и война в целом, с первых дней преподносят на каждом шагу неожиданности, диктуют свои условия, и это требует немедленной реакции.

Остановлюсь на некоторых принципах, которые сформировались у нас в ходе боевых действий.

Численность войск и их структура

Первоначально мыслилось ввести 35—40 тысяч. Затем в ходе подготовки и разбора возможных задач эта цифра подскочила до 50 тысяч. В Генштабе существовало твердое убеждение, что это количество должно быть предельным. Однако через некоторое время руководитель представительства Министерства обороны СССР в Афганистане (или, как еще называли это представительство, — Оперативная группа МО СССР) маршал С. Л. Соколов начал ставить перед Москвой вопрос об увеличении количества наших войск. Мои поездки с группой офицеров Генштаба в 1980—1984 годы на короткое время, конечно, не давали мне возможности глубоко вникнуть во все проблемы, а носили только ознакомительный характер. Да и было бы просто неэтично что-то изучать в условиях, когда в Афганистане присутствует Оперативная группа Министерства обороны во главе с первым заместителем министра обороны СССР маршалом С. Л. Соколовым и первым заместителем начальника Генштаба ВC генералом армии С.Ф.Ахромеевым. Правда, я наезжал в Афганистан в то время, когда они оба, а также основные силы опергруппы улетали в Москву на один-два месяца (а затем опять возвращались), но и это мне не позволяло заниматься углубленной работой. Такие действия могли быть расценены как ревизия, недоверие опергруппе. А к тому «букету» разногласий, какие существовали уже между министром обороны и начальником Генштаба, добавлять еще афганские проблемы было просто недопустимо. Но даже недельное или двухнедельное пребывание в этой стране в наших войсках позволяло делать некоторые общие выводы. Например, о количественном составе 40-й армии. На мой взгляд, в начальный период войны его хватало на охрану основных объектов Афганистана (в том числе главных магистралей), своих гарнизонов и проведение ограниченных боевых действий по перехвату караванов из Пакистана (банд, оружия, боеприпасов) и операций по ликвидации совместно с правительственными войсками опасных скоплений мятежников.

Учитывая это, естественно, при первом же заявлении Сергея Леонидовича Соколова о том, что надо увеличить количество войск на 20—25 тысяч, я попросил Николая Васильевича Огаркова переговорить с Соколовым или Ахромеевым и убедить их, что этого делать нежелательно. Но Огарков категорически отказался. Затем, подумав, добавил:

— Это же бесполезно. Как и бесполезно обращаться с этим к министру обороны.

— Если вы не возражаете, я сам позвоню Сергею Леонидовичу.

— Возражений нет, — сказал Огарков и, печально улыбнувшись, заключил: — Я уже сейчас представляю, чем кончится разговор.

После этого я звоню в Кабул. С маршалом С. Л. Соколовым соединяют сразу. После приветствия я без предисловий начинаю с дела:

— Товарищ маршал, как мы поняли, возникает вопрос об увеличении количества войск в составе 40-й армии...

— Ну, так что?

— Для нас было бы идеальным вариантом, если бы численность наших войск в Афганистане не увеличилась. Тем более что 50 тысяч, по нашим расчетам, могут обеспечить выполнение того перечня задач, какие возложены на 40-ю армию сегодня.

— Конечно, тебе там, на Арбате, виднее, чем мне в Афганистане: что нам надо и сколько надо, чтобы выполнить поставленные задачи.

— Зачем же так ставить вопрос? Ведь в конечном итоге мы же, надеюсь, не собираемся пребывать в Афганистане десять лет.

— Я знаю, что делаю.

На этом мы распрощались. Да, Николай Васильевич был прав — не следовало на эту тему затевать разговор с Соколовым. Появилась только лишняя тень. Решил Огаркову не звонить, а кратко доложить за обедом, тем более что время уже подталкивало в столовую. Иду туда, а Николай Васильевич уже с В. М. Шабановым (заместителем министра обороны по вооружению) занимаются трапезой и что-то обсуждают. Я подсел и приступил к еде, обдумывая, как лучше подать состоявшийся с Соколовым разговор, и надо ли вообще говорить об этом в присутствии Виталия Михайловича Шабанова. Вдруг Николай Васильевич обращается ко мне:

— Я же говорил?! Это была бесполезная затея. Вы не успели закончить разговор с Cоколовым, как мне уже звонит министр и раздраженным тоном спрашивает: «Что там у вас Варенников носится с какими-то идеями о моратории по количественному составу 40-й армии? Он что, не знает, что армия воюет и ей надо столько сил, сколько требует обстановка?!» Я его, конечно, успокоил и сказал, что Варенников хотел только посоветоваться.

— Это все происходило при мне, — включился Шабанов. — Когда звонил Сергей Леонидович, я был у Дмитрия Федоровича, и министр все возмущался: «Вечно этот Генштаб...»

— В общем, — подвел итог Огарков, — сегодня к исходу дня я должен доложить министру обороны наши предложения по увеличению численности 40-й армии до 75—80 тысяч. Приходи с генералом Аболенсом (начальник Главного организационно-мобилизационного управления) через час с вариантами решения этой задачи.

И, как говорят, пошло-поехало: вначале 35—40 тысяч, затем — 50, теперь 75—80, далее — 100, а пик этой цифры вышел за 110 тысяч. Однако задачи оставались прежними— охрана объектов и воспрещение переброски банд мятежников и оружия с территории Пакистана. Независимо от количества наших войск цель была одна — их присутствием стабилизировать обстановку в Афганистане и не допустить агрессию на его территорию со стороны сопредельных государств.

А может, Сергей Леонидович Соколов действительно прав, что надо увеличить количество наших войск? Может, ему там, на месте, виднее?.. Но дело в том, что из Москвы виднее другой вывод: чем больше мы введем в Афганистан войск, тем больше наше там пребывание обретает формы войны. А сейчас мы пока пользуемся такими категориями, как: ограниченный контингент, стабилизация, временное пребывание...

Но как бы мы ни рассуждали, решение было принято. Наша задача — обеспечить точное его выполнение.

Что касается структуры введенных войск, то она не претерпела никаких изменений — т. е. какими у нас были по штату полки, бригады и дивизии, такими они и вводились. Возникает вопрос — почему же мы заранее не внесли необходимых изменений в штаты и не убрали заранее то, что не потребуется в боевых действиях в Афганистане?

Во-первых, не было гарантий, что нам не придется встретиться с регулярными войсками некоторых сопредельных Афганистану государств. Во-вторых, предполагалось все-таки, что наше пребывание в этой стране ограничится буквально несколькими месяцами (кстати, Л.И.Брежнев сам в начале 1980 года поднимал этот вопрос). В-третьих, наконец, не имея опыта борьбы с мятежниками и не предполагая, что их действия будут носить в основном партизанский характер, мы просто не могли заранее определиться — а что в основном в Афганистане потребуется? Поэтому шло, ехало и летело все, что было предусмотрено штатом и табелями.

Но когда в результате первого своего пребывания мы убедились, что теперь открыто нападать на эту страну никто не рискнет, а агрессивные действия будут проявляться только путем засылки банд, оружия, боеприпасов, то и были приняты соответствующие решения: ракетные, зенитно-ракетные части и большую часть танков вывести в Советский Союз, оставив только танковые батальоны в составе мотострелковых полков. Одновременно были усилены (и увеличены численно) части специального назначения — cпецназа, которые готовились Главным развед¬управлением Генерального штаба.

Надо заметить, что есть категория военачальников, которые, не понимая всего этого и не представляя глубоко ситуацию того времени в Афганистане и вокруг него, сегодня необоснованно заявляют, что, мол, Генштаб не занимался серьезно разработкой тех мероприятий, которые должны были обеспечить успех ввода и пребывания наших войск в этой стране. Более чем странные заявления. Спрашивается — чем тогда можно объяснить, что ввод войск по земле и переброска их по воздуху прошли идеально? И если не считать несчастного случая с одним из транспортных самолетов (в чем повинен экипаж, а не Генштаб), то у нас не было ни одного происшествия. А там, где они могли быть (например, на аэродроме Баграм), именно Генштаб принял все меры, чтобы исключить тяжелые последствия.

Весь Генштаб и в первую очередь Главное разведывательное управление, Главное организационно-мобилизационное управление, 10-е Главное управление и, конечно, Главное оперативное управление в течение декабря 1979 года и января 1980 года в основном только и занимались Афганистаном. И дальше Афганистан и 40-я армия занимали у Генштаба главное место. Накануне ввода и сам ввод были детально разработаны и было организовано надежное управление войсками. Начальник направления на Афганистан в Главном оперативном управлении — ныне здравствующий генерал-лейтенант Владимир Алексеевич Богданов — конечно, вправе предъявить претензии по этому поводу к тем, кто занимается хулой. Хорошо, что основная категория военачальников понимает этот вопрос правильно.

Подготовка войск к боевым действиям

Как уже говорилось, в принципе все наши войска имели высокую подготовку — отлично владели техникой и оружием, умело действовали на поле боя. Несомненно, у нас не было таких диких случаев, как на войне в Чечне, куда посылались новобранцы, которые вообще ни разу не стреляли.

Но необходима была адаптация и солдат, и офицеров. Они должны были до направления в Афганистан хотя бы просто побыть в подобной этой стране природно-климатической обстановке: под лучами раскаленного солнца, в условиях скудного питьевого режима и научиться умело действовать, если хочешь остаться живым и победить, выполняя боевую задачу.

И совершенно правильно было принято решение об экстренном развитии двух полигонов Туркестанского военного округа в районе Термеза: один был построен на равнинной местности. Здесь же базировался и весь личный состав, который проходил предварительную подготовку. Второй из сборных конструкций в горно-скалистом районе. Сюда выходили подразделения на несколько дней для проведения занятий в сложных условиях местности (в т. ч. действия с боевой стрельбой).

Готовились вначале в течение трех месяцев, затем мы увеличили подготовку до четырех и пяти месяцев. И, наконец, остановились на шести месяцах.

Таким образом, призванный в Вооруженные Силы новобранец, пройдя курс молодого солдата у себя в части и попав после этого в ТуркВО, с предназначением в 40-ю армию, адаптировался и учился в условиях, в каких ему предстоит служить в Афганистане. Естественно, все это резко положительно сказалось на общей обстановке и особенно на сохранении жизней личного состава, сокращении наших потерь.

В подготовке солдата основной упор делался на то, чтобы он привык к тяжелым природно-климатическим условиям. Был максимально выносливым в самых сложных экстремальных ситуациях, имел бы необходимый навык действовать быстро и уверенно, умел бы мгновенно реагировать на обстановку, обладал высокой физической, огневой и тактической подготовкой, имел бы несгибаемый морально-боевой дух, был бы способен мгновенно ориентироваться и успешно действовать одиночно, в составе отделения взвода и роты.

Подготовка офицера (от лейтенанта до капитана) помимо всего этого была направлена на выработку способности твердо управлять своим подразделением в самых сложных и даже безнадежных условиях, умения организовать взаимодействие внутри подразделения, с соседями, а также с приданными и поддерживающими силами и средствами (танкистами, артиллеристами, авиаторами, саперами и т. д.). Офицер обязан был личным примером и активными действиями держать на высоком уровне бдительность, постоянную боевую готовность и способность подчиненного подразделения вступить в боевые действия немедленно, если последует на это команда или если для подразделения будет вдруг исходить откуда-то реальная угроза. Офицер обязан сделать все, чтобы в любом бою победить и не допустить потерь. Но если воин подразделения будет ранен, товарищи должны ему немедленно оказать первую медицинскую помощь. Офицер лично отвечал за вынос и эвакуацию раненых и тел погибших, чего бы это ни стоило.

О том, как решать все эти задачи. Проводились соответствующие занятия на макетах. В учебных центрах имелись различные памятки, инструкции, советы и т. д. Но главное— офицеры, преподававшие здесь всю эту науку. В 1981 году, а тем более позже в числе офицеров-преподавателей в основном были те, кто лично сам прошел горнило войны в Афганистане и знал, почем фунт лиха.

Естественно, вся тяжесть выполнения задач ложилась на солдата, командиров отделений, взводов и рот. Командиру батальона тоже было не сладко, а часто даже горше, чем солдату, ведь он кроме всего перечисленного для солдата и для лейтенанта-капитана обязан был организовать материально-техническое и медицинское обеспечение подразделений батальона. Батальоны, как правило, действовали на самостоятельном направлении. Именно ему, командиру батальона, в первую очередь надо было управлять и огнем артиллерии на поле боя, и бомбоштурмовыми действиями авиации, и бегать или ползать из роты в роту, чтобы лично на месте убедиться, какая сложилась обстановка и что надо делать.

И все это надо было привить солдатам и офицерам в течение полугода. Я несколько раз прилетал из Афганистана в Термез, бывал на этих учебных центрах и убеждался, что учеба в принципе организована верно.

Важно отметить, что вооружение и боевая техника на учебных центрах применялись именно такие, какие были на вооружении 40-й армии.

Таким образом, система подготовки солдат и офицеров на базе полигонов ТуркВО со временем хорошо наладилась. Прежде чем попасть в подразделения и части 40-й армии, ведущей в Афганистане боевые действия, они приобретали необходимые навыки в учении.

Вполне естественно, что наши воины, даже попадая в плен по ранению или по другим причинам, как правило, проявляли образцы мужества и героизма. Ярким примером является случай, который имел место в лагере военнопленных в населенном пункте Бадайберг (Пакистан). Наши военнопленные в этом лагере восстали, перебили охрану, захватили оружие и долгое время обороняли свои позиции от подошедших правительственных войск. Лишь применение артиллерии, а по некоторым данным и авиации, позволило пакистанским войскам овладеть лагерем. Все его защитники погибли. Пока еще не удалось установить их имена, но со временем, конечно, все откроется. Главное — это не единичный случай. В других лагерях наши военно¬пленные (а их было более 300 человек) тоже совершали подобные поступки, и власти Пакистана тоже держат это в тайне. Однако вечно замалчивать истину не удастся.

Традиционные оценки и наша разведка

Прежде чем описать, как это у нас выглядело, целесообразно несколько слов сказать о том, как оценивали обстановку в Афганистане наши официальные органы, представленные в ДРА, и как действовал противник на самом деле.

Как известно, у нас было заведено, что в Центр надо докладывать только о победах (даже если их и не было). Естественно, от этого правила не мог первоначально отступить и совпосол в Афганистане Ф. Табеев. Вот фрагменты из его донесения, которое он сделал в Москву в июне 1980 года (т. е. на заре своей посольской деятельности):

«...В последнее время организационная, массово-политическая и военная работа приводит к известной консолидации рядов НДПА, расширению связей руководства с населением, определенной стабилизации положения в ряде районов...

Руководство ДРА начало активизировать меры по закреплению достигнутых военных успехов путем создания на местах партийных и государственных органов, налаживания политико-массовой работы...

Табеев».

Во-первых, говорить о каких-то военных успехах в то время было просто неудобно. Их не было. Разве это военный успех, когда советская воинская часть прибыла в какой-то населенный пункт, стала там гарнизоном и, обороняясь, отбивает нападение мятежников? Тем более далеко от истины закрепление этих «успехов» и создание на местах партийных и государственных органов. Фактически же в населенный пункт вместе с войсками прибывало так называемое «Оргядро» в составе партийных и государственных работников, которые объявляли, что они — власть. Но все их видят впервые, никто их не знает, никто их не хочет, и они вызывают только удивление и отторжение. Мало того, эти действия вызывали возмущение и центральной властью, которая направляла эти «Оргядра» в провинции и далее — в волости и уезды.

Хотя было понятно, что власть на местах должна состоять из местных авторитетов, с которыми Центр обязан заключить какие-то договора (соглашения) на обоюдовыгодных условиях. Опираясь на эти органы, центральная власть могла бы постепенно внедрять и своих посланцев, а представителей провинций брать к себе в Кабул, в центральные органы. Но ничего этого не было. Хотя, как видно из процитированного выше документа совпосла, пока были донесения, в которых желаемое выдавалось за действительное.

А вот практически в это же время штаб 40-й армии докладывает своему руководству в Ташкент, а последний — в Генштаб (тоже фрагменты):

«...Наряду с вооруженными действиями контрреволюции постоянно совершенствуется враждебная агитация. В политическом плане характерно усиление антиправительственной и антисоветской пропаганды. Специальные идеологические группы исламских комитетов стремятся дезориентировать массы крестьян, посеять недоверие к революционному правительству ДРА и демократическим преобразованиям, проводимым в стране. Значительные усилия предпринимаются для дискредитации советских войск. Отмечаются случаи, когда мятежники грабят и убивают население под видом советских солдат (моджахеды стали использовать нашу военную форму одежды).

Используя методы террора и запугивания, играя на религиозных и национальных чувствах, контрреволюция оказывает сильное влияние на значительную часть населения страны...»

Как видите, здесь уже другие оценки. И они были ближе к истине.

Надо добавить, что, по данным штаба армии, резко активизировался террор моджахедов в отношении местных жителей, которые поддерживали органы власти, и, конечно, в первую очередь, в отношении самих представителей этой власти. Если в апреле 1980 года было совершено 38 террористических актов и погибло 63 человека, то уже в мае того же года было 112 случаев террора, при этом был убит 201 человек.

Надо иметь в виду, что общая активизация мятежников, конечно, находилась в полной зависимости от действий США, Пакистана и других стран, которые широко их финансировали, обеспечивали всем необходимым и всячески подталкивали к боевым действиям.

Вот одно из донесений наших разведывательных органов, сделанное в адрес советского руководства в сентябре 1980 года:

«30 января 1980 года в США прибыла группа афганцев (48 человек) из состава контрреволюционных группировок. Она направлена для военной подготовки на базах Вооруженных Сил США в Техасе и Калифорнии.

В марте с целью добычи развединформации, в частности, получения сведений о новых аэродромах, местах дислокации советских войск, а также «фактов» применения ими химического оружия, в Афганистан при содействии со стороны регулярной пакистанской армии переправились военнослужащие США Дейвер и Кимпен Джордж.

В марте в районе деревни Сарабруд (40 км от Кветты, Пакистан) завершено строительство американского учебного центра по подготовке афганских контрреволюционеров. В центре работают около двадцати американских советников, которые обучают афганцев тактике и методам ведения партизанской войны. После подготовки лица, показавшие наиболее высокие результаты, направляются для продолжения учебы в США сроком на один год.

В апреле конгресс США проголосовал за выделение «прямой и открытой помощи» мятежникам (15 млн. долларов), официально узаконив вмешательство во внутренние дела суверенного государства — члена ООН...

Посол США в Пакистане Хинтон в апреле заявил на совещании с лидерами афганской контрреволюции в Пешаваре о готовности США увеличить финансовую и военную помощь контрреволюции при условии ее объединения в единый фронт.

В апреле ВВС США в Пешавар доставлено около 4000 химических гранат, которые были распределены между представителями мятежников для использования в боевых действиях на территории ДРА.

В районе Мусан (15 км южнее Кабула) американские советники и специалисты принимают непосредственное участие в обучении мятежников тактике ведения боевых действий. В лагере «Ламбар-2» в населенном пункте Варсак (район Пешавара) работают инструкторами два американца.

С марта по июнь США поставили афганской контрреволюции вооружения на сумму 4,5 млн. долларов...»

Только из этой информации видно, что наша разведка работала отменно и с достоинством носила название советской разведки.

Несомненно, в Афганистане присутствовала и стратегическая, и оперативная, и тактическая разведка. При этом, как ни странно, каждая из них имела свою агентурную сеть. Даже командир батальона спецназ имел широкую сеть своих агентов среди местного населения. Одни ему представляли достоверные данные, другие подсовывали «дезу», которую создавали мятежники, и если командир использовал ее, то нес потери. А были случаи, когда и попадал в засаду.

В принципе все данные войсковой и агентурной разведки сосредоточивались в разведывательном отделе штаба 40-й армии. Они поступали: из Главного разведывательного управления Генштаба (из Москвы) — это в основном данные по Пакистану, Ирану, замыслам США, поставкам Китая и Саудовской Аравии, о планах «Альянса семи» (так называлась коалиция семи главарей оппозиционных афганских партий, расположенных на территории Пакистана); из разведывательного управления штаба Турк¬ВО, который имел разведывательные центры, проводил радиоперехват и т. д.; из разведывательных органов советских представительств КГБ, МВД в Афганистане; из сов¬посольства; от своего разведывательного центра и, наконец, из подчиненных войск — дивизий, бригад, отдельных полков. Обширные данные давали наша воздушная (самолеты и вертолеты) и радиотехническая разведки.

Кроме того, разведотдел 40-й армии, конечно, использовал разведывательные данные наших афганских друзей— Генштаба, МГБ, МВД, МИД, правительства, общественных организаций. В эту же систему поступали и разведданные от нашего советнического аппарата.

В такого типа странах, как Афганистан, большое значение имеют «слухи». Они, как правило, распространяются на базаре. Разведчик, отлично зная язык (пушту и дари), переодевшись в соответствующую одежду и побродив по базару несколько часов (естественно что-то покупая или продавая), может собрать данные, начиная от заговора в Кабуле, группировки мятежников в основных районах страны, замыслах «Альянса семи» до состояния здоровья короля Захир Шаха (проживающего в Италии), тяжбы президента США Картера с конгрессом и состояния здоровья Л. И. Брежнева.

Конечно, все данные, которые к нам поступали от наших друзей-афганцев, аккумулировались в разведотделе штаба 40-й армии, тщательно перепроверялись, поскольку среди них было много не только ложных, но, как подтвердила практика, и умышленно ложных, провокационных, имеющих целью опорочить советских людей. Например, давались точные координаты здания (в соответствующем населенном пун¬кте), в котором такого-то числа в такое-то время якобы собираются главари банд провинций для обсуждения планов своих дальнейших действий. Мы немедленно делаем аэросъемку, проводим дешифрование и видим, что это либо мечеть (а в указанное время там будет проходить молебен), то ли школа, либо больница и т. д.

Но разоблачить источник «дезы» было практически невозможно, потому что он, конечно, в свою очередь ссылается на другого, а тот на третьего и т. д. Поэтому все, что исходило от афганцев, очень тщательно перепроверялось.

Для оперативного принятия решений по полученным совершенно свежим разведывательным данным в Центре боевого управления 40-й армии ежедневно в 6.30 собирались представители всех разведорганов наших представительств, имеющихся в Афганистане. Афганцев (т. е. Генштаб, МГБ и МВД) представляли наши советские советники. В создание этой системы анализа данных и принятия решений много труда вложили генералы Родионов, Дубынин, Громов, Греков, Пантелеев. В последующем все это совершенствовалось, но основу заложили они. Такая система полностью себя оправдала. А учитывая, что в течение суток появлялись новые данные, новые цели, в том числе особо важные, и по ним надо было принимать решения в реальном масштабе времени (и это делали: в армии — командарм, в дивизии — командир дивизии и т. д.), то можно представить, как сверхоперативно и эффективно выполнялась вся эта работа.

Руководил утренним анализом, как правило, начальник штаба армии. Он же и принимал решения, о которых докладывал командующему армией и в нашу Оперативную группу Министерства обороны СССР. Если предстояли и назревали действия особой важности, то на эту координацию приходил я или командарм. Иногда я приглашал и главного военного советника.

Систематически раз в месяц мною (если я был в Кабуле) все собирались в Центре боевого управления: кратко подводились итоги, давалась принципиальная ориентация на перспективу, в том числе о предстоящих боевых действиях, которые проводились совместно советскими и афганскими войсками. Если боевые действия проводились только нашими войсками, то мы ориентировали афган¬ский Генштаб только в день начала боевых действий. Раньше это делать было нельзя, так как оппозиция узнавала об этом немедленно: в Генштабе, как и во всем государственном аппарате, было много лазутчиков оппозиции, но разоблачить их было практически невозможно.

Особое внимание уделялось войсковой разведке на поле боя. Она велась всеми заставами — а их в разное время было от 500 до 580, которые охраняли главные коммуникации страны и особые объекты. А также подразделениями спецназа и разведывательными органами полков, бригад и дивизий, которые выходили на боевые действия.

В Афганистане было правило — не начинать боевых действий, пока не будет достоверных данных о противнике и пока не будут выставлены блок-посты на маршрутах выдвижения наших войск и в районе их расположения, которое будет исходным для действий. Эти блок-посты обязаны были: вести круглосуточно круговую разведку и своевременно докладывать полученные данные. Эти посты обязаны также охранять соответствующий участок дороги или объект от возможного нападения мятежников, уничтожать огнем все, что могло представлять опасность для наших войск.

Правила и порядок наших действий складывались, исходя из того, что из себя представлял противник. В связи с этим необходимо дать следующие пояснения.

Бандформирования и их действия

Формирования мятежников, как правило, комплектовались из числа деклассированных элементов города и деревни, дезертировавших из афганской армии военнослужащих, а также наиболее отсталой и неграмотной части населения, беспрекословно и слепо подчиняющейся муллам, вождям и авторитетам.

Для военной подготовки мятежных банд и отрядов на территории ДРА, Ирана и особенно Пакистана была создана сеть специальных учебных центров и военизированных лагерей, в которых под руководством иностранных инструкторов и специалистов было достаточно хорошо организовано обучение личного состава формирований.

Программа обучения включала: изучение формы и методов ведения партизанских боевых действий в горно-пустынной местности, зеленых и кишлачных зонах; минно-подрывное дело; организацию и устройство засад; изготовление и практическое применение самодельных боеприпасов и взрывных устройств (мины, бутылки с зажигательной сместью, «сюрпризы» и т. п.). Особое место в программе отводилось идеологической обработке личного состава бандформирований, контактам с мирным населением и насаждению агентуры в ВС ДРА.

Срок подготовки в центрах и лагерях составлял от одного до трех месяцев, в зависимости от уровня общего развития и профиля подготовки обучаемых. Руководителями и инструкторами учебных групп являлись наиболее подготовленные в военном отношении лица (в основном из числа бывших офицеров и сержантов афганской армии), а также инструкторов ряда империалистических стран, в т. ч. американцев.

Учебные центры и военизированные лагеря располагали необходимыми пособиями и материалами для качественной подготовки формирований. Численность контингента в каждом центре (лагере) составляла в одном потоке от 150 до 200, а в крупных центрах — от 1500 до 2000 человек.

После завершения курса обучения мятежники разбивались на группы и отряды. Созданные бандформирования приступали к целенаправленной подготовке для заброски на территорию ДРА. Им выдавали оружие и боеприпасы, другие предметы экипировки. С ними тщательно изучали маршруты движения, порядок преодоления границы и пограничной зоны.

Переход через границу осуществлялся, как правило, на нескольких участках группами по 10—15 человек с соблюдением мер маскировки и безопасности. После проникновения на территорию ДРА группы сосредоточивались в заранее выбранных районах, а затем выдвигались к месту сбора всего отряда (формирования). Здесь их встречали специальные эмиссары. После чего проводилась подготовка к движению в назначенный район, определялись задачи для действий (до этого район не раскрывался).

Для приема банд и оружия из Пакистана в приграничных районах ДРА, в труднодоступных районах местности создавались специальные перевалочные базы. На их территории оборудовались склады хранения запасов оружия, боеприпасов, продовольствия и другого имущества, которое использовалось для обеспечения отрядов мятежников, а также для доставки его через границу на автомашинах, вьючных животных и с помощью людей из числа местных жителей. Базы охранялись специальными вооруженными группами. Прибывающие на базу формирования полностью оснащались оружием, боеприпасами, запасом продовольствия, одеждой.

На территории ДРА в районах действий бандформирований создавались временные склады оружия, боеприпасов и продовольствия для удовлетворения текущих потребностей боевых групп и отрядов. При этом запасы продовольствия часто пополнялись путем насильственного его изъятия у местного населения (а с 1986 года отмечались случаи платы денег) или захвата колонн с продовольствием на магистралях.

Склады оборудовались в пещерах, в горных массивах, мечетях, заброшенных крепостях (в специальных нишах). Районы расположения наиболее крупных складов охранялись отрядами мятежников и прикрывались от воздушных налетов крупнокалиберными зенитными пулеметами (ДПК), а позже — и переносными зенитно-ракетными комплексами.

Организационная структура вооруженных формирований противника определялась целями и задачами, которые они будут выполнять, степенью их оснащения вооружением и характером руководства.

Низшим звеном была группа в составе от 15 до 50 человек. Группы объединялись в отряды, насчитывающие от 50 до 150—200 человек. Несколько таких отрядов составляют бандформирование, численность которого могла достигать 500—600 человек и более. Хотя по сути своей все эти душманские подразделения являлись бандами, о чем свидетельствовали их зверские действия по отношению к населению. Отряд или бандформирование располагались, как правило, в нескольких районах.

Объединения этих группировок или достаточно крупных банд, действующих на территории одной или нескольких провинций, иногда в планах мятежников именовались «фронтом», который имел общее политическое и военное руководство.

Лидеры афганской контрреволюции считали, что с учетом специфики вооруженной борьбы, физико-географических условий района боевых действий, основными организационными единицами вооруженных бандформирований должны являться небольшие по численности группы и отряды, оснащенные легким стрелковым оружием ближнего действия (винтовки, карабины, автоматы, пулеметы, РГ), а также бутылками с зажигательной смесью, ручными гранатами, минами различных типов и назначения, плюс фугасами и «сюрпризами». Действуя методом внезапных ночных налетов и нападений, они способны были наносить ощутимый урон регулярным правительственным войскам, подразделениям МВД, уничтожать важные военные, экономические и административные объекты.

Некоторые попытки таких действий против подразделений 40-й армии заканчивались для них провалом. Поэтому против наших войск они, как правило, ограничивались массированными обстрелами реактивными снарядами издалека. А что касалось наших застав, то против них применялось все, что было в их арсенале.

Более крупные формирования (банды) могли иметь на вооружении крупнокалиберные пулеметы, минометы, автоматические винтовки и многозарядные карабины, КВ и УКВ радиостанции, легковые и иногда грузовые автомобили. В отдельных случаях банды располагали незначительным количеством бронеобъектов. Из-за отсутствия подготовленных специалистов, ГСМ, запасных частей и ремонтного фонда мятежники в большинстве случаев при захвате в бою БТР, БМП, орудий полевой артиллерии стремились уничтожить их на месте.

Опыт ведения боевых действий показал, что мятежники достаточно хорошо владеют имеющимся оружием, умело применяют его в бою, особенно ДШК и минометы. Группа в составе 50—60 человек обычно имела один-два пулемета ДШК и один-два миномета, безоткатные орудия. Уже в 1985 году из-за рубежа начали поступать более современные типы вооружения, в том числе ПТУРы, переносные зенитно-ракетные комплексы и реактивные установки, что повысило возможности мятежников в борьбе с бронетранспортерами, самолетами, вертолетами и дало возможность производить дальние обстрелы военных объектов реактивными снарядами (до 15—20 км).

Руководителями групп, отрядов и бандформирований являлись, как правило, лица, прошедшие специальную подготовку, хорошо знающие местность, нравы и обычаи местного населения. Часто ими оказывались муллы.

В целом контрреволюционные силы, действовавшие на территории ДРА, имели определенную структуру политического и военного руководства. Их основу составляли исламские комитеты, которые создавались из числа местных влиятельных религиозных служителей, бывших феодалов и землевладельцев. Возглавляли их в большинстве случаев главари, прошедшие специальную подготовку в Пакистане или Иране.

Как правило, исламские комитеты состояли из отделов: управленческого, партийного, военного, хозяйственного и финансового. Исламские комитеты нескольких кишлаков или волостей подчинялись центральному исламскому комитету, который создавался в уезде. Наиболее крупные из них объединялись в союзы, деятельность которых распространялась на значительную территорию. В состав союза могли входить три — семь исламских комитетов.

Руководство контрреволюционных сил координировало работу комитетов и союзов путем направления в их адрес указаний и распоряжений, а также периодического созыва совещаний руководителей этих органов за рубежом.

Исламские комитеты вели активную подрывную работу среди населения и личного состава вооруженных сил ДРА. Главное направление этой работы — организация и проведение широкомасштабной антиправительственной и антисоветской пропаганды с целью идеологической обработки населения и личного состава армии, вовлечения их в вооруженную борьбу против правительства ДРА и войск.

Эти органы занимались также распределением вооружения, осуществляли набор мужского населения в бандформирования, координировали их боевую деятельность, устанавливали и собирали налог с местных жителей, занимались вербовкой в контрреволюционные исламские организации.

Объектами особого внимания исламских комитетов являлись вооруженные силы ДРА. Исламские комитеты проводили среди военнослужащих соединений и частей афганской армии исключительно активную идеологическую работу с целью их морального разложения, отказа от участия в боевых действиях и перехода на сторону контрреволюции.

Эти комитеты делали все, чтобы препятствовать набору молодого пополнения в армию. Угрозами и силой они заставляли молодежь призывного возраста уходить из кишлаков и городов в горы, а также насильно вербовали их в бандформирования.

Подрывная деятельность исламских комитетов, несомненно, оказывала серьезное влияние на внутриполитическую обстановку и экономическое положение ДРА. Особый упор они делали на использование религии в качестве основного идеологического оружия в борьбе против народной власти.

Говоря о тактике действий отрядов мятежников, следует отметить, что они, как правило, избегали прямых столк¬новений с силами регулярных войск.

В труднодоступных горах противник создавал специальные базовые районы с хорошей многоярусной системой огня и заграждений. В них оборудовались склады оружия, боеприпасов, продовольствия, а также убежища и укрытия для личного состава. Важное значение придавалось проведению диверсионно-террористических актов, созданию разведывательной агентурной сети в партийных и государственных органах страны.

Опыт боевых действий свидетельствовал о том, что вооруженные формирования контрреволюционных сил изменяли тактику действий в зависимости от поставленных целей и решаемых задач, стремились раствориться среди местного населения, что существенно осложняло борьбу с ними.

Наиболее упорное сопротивление мятежники оказывали при обороне своих базовых центров, расположенных в труднодоступной местности. Здесь они оборудовали систему опорных пунктов и узлов сопротивления с широким использованием естественных и искусственных укрытий в скальном грунте, создавали многоярусную систему огня и заграждений.

На всех господствующих высотах, как правило, готовились позиции пулеметов ДШК, ЗПУ, которые обеспечивали ведение огня по воздушным и наземным целям. Между опорными пунктами устраивались запасные и отсеченные позиции, ходы сообщения и пути маневра.

Особенно мощную оборону противник создавал на входах в ущелья (долины), где находились базовые центры. Все подступы к ним минировались, дороги подготавливались к разрушению, организовывались разведка и охранение. Наблюдательные посты располагались буквально на удалении 50—100 метров друг от друга и имели между собой визуальную связь.

Характерной чертой являлась организация двойного, а иногда и тройного охранения с целью оказания нарастающего сопротивления наступающим войскам. В этом случае первая группа охранения, обстреляв противника, быстро отходила на следующий рубеж, где соединялась со второй группой. Затем обе группы, отстреливаясь, отходили на третий рубеж охранения.

В глубине обороны располагались маневренные боевые группы, предназначенные для действий на угрожаемых направлениях, а также выхода во фланг и тыл боевых порядков наступающих подразделений.

Используя разрывы в боевых порядках войск, мятежники под покровом темноты просачивались в населенные пункты и с рассветом открывали огонь по тылам и флангам войск.

В отдельных случаях, потеряв господствующие высоты, противник предпринимал попытки вновь овладеть ими. С этой целью он проводил контратаки силами 80—100 человек при поддержке огня ДШК и минометов.

Склады и штабы располагались, как правило, в центре базового района, в естественных или искусственных укрытиях. Они защищались огнем ДШК и обычных пулеметов.

Для размещения крупных банд и отрядов использовались долины рек (как это было с рекой Фарахруд, о чем упоминалось), представлявшие собой наиболее выгодные в тактическом отношении районы. Наличие прилегающих к долине ущелий позволяло мятежникам осуществить быстрое сосредоточение. Кроме того, противником учитывалось и то, что долина, расположенная в верховьях реки, оканчивается, как правило, высокими, труднодоступными горами. Поэтому она не может быть блокирована наземными войсками. В ряде случаев исключалось применение для этой цели и воздушных десантов.

В ходе ведения боевых действий в районах, насыщенных ирригационными сооружениями, мятежники широко применяли затопление местности. Это существенно затрудняло, а иногда даже делало невозможным использование боевой техники.

При возникновении угрозы окружения и полного уничтожения мятежники отводили свои основные силы на запасные позиции, а при необходимости — и в горные или другие районы, оставляя для прикрытия боевые группы, которые с фанатичным упорством обороняли занимаемый рубеж. Примером, убедительно подтверждающим это, были действия отряда Ахмад Шаха.

Небольшие по численности вооруженные отряды и группы могли располагаться даже непосредственно в населенных пунктах. Маскируясь под местное население, они успешно укрывались от ударов авиации и действий войск.

В отдельных случаях (если к этому способствовала общая военно-политическая обстановка) населенные пункты подготавливались к обороне. Вдоль улиц и на площадях отрывались траншеи полного профиля со стрелковыми ячейками, перекрытыми участками и блиндажами. Создавались завалы из глыб камня. Оборудовались доты, имевшие две-три и более амбразур. В дувалах и развалинах пробивались бойницы. Подступы к населенному пункту и огневым точкам минировались противотанковыми и противопехотными минами, там же устанавливались фугасы.

Особое значение мятежники придавали ведению активных боевых действий на дорогах.

На маршрутах движения они устанавливали мины, часто управляемые. Устраивали разрушения отдельных участков дорожного полотна — отрывали поперечные канавы, рвы, искусственно сужали проезжую часть, устанавливали преграды, например, переворачивали на дороге большегрузные автомобили. Колонна правительственных войск, бывало, упиралась в это противодействие и останавливалась, а моджахеды ее расстреливали.

Для укрытия непосредственно в придорожной полосе, на берегах рек и каналов они использовали специально оборудованные бункеры. Как правило, в местах завалов, разрушенных дорог, вблизи заминированных участков устраивались засады, при этом они старались обеспечить скрытность действий, защиту и широкий маневр в тыл или на фланги.

Находящееся в засаде подразделение противника разбивалось обычно на несколько групп. Одна из них осуществляла наблюдение. Вторая предназначалась для захвата пленных, техники, вооружения и имущества. Третья организовывала перехват подошедших подкреплений, вступая с ними в бой.

При приближении колонны к месту засады специально выделенные стрелки-снайпера открывали огонь по водителям и старшим машин. Обстрелу могли подвергаться одновременно голова, середина и хвост колонны. Для борьбы с бронетранспортерами, находящимися в составе колонн, применялись гранатометы и крупнокалиберные пулеметы — они вели огонь по колесам. Остановившиеся бронетранспортеры уничтожались огнем гранатометов. Когда раздавался сигнал окончания нападения и начала отхода, моджахеды в этот момент могли еще применять и минометы.

Иногда они использовали специальную отвлекающую группу, которая располагалась впереди основных сил засады. Открыв внезапный огонь, такая группа обычно стремилась сковать боем подразделения охраны колонны. Затем отходя и привлекая внимание к себе, она втягивала за собой и прошедшую вперед, уже без охранения, основную колонну. Последняя попадала под огонь главных сил засады противника и несла большие потери.

При организации засады в населенных пунктах бандформирования располагались скрытно за глинобитными заборами (дувалами), в домах и других строениях, стараясь не обнаруживать себя. Беспрепятственно пропустив разведку и органы охранения, засада в упор расстреливала главные силы колонны, ведя огонь из бойниц, окон и дверей домов. Огонь сосредоточивался в основном по автомобилям, перевозящим личный состав, а также по огневым средствам.

Организуя нападение на населенный пункт, объект или район (гарнизон) дислокации войск, душманы могли действовать укрупненными группами и отрядами численностью в несколько сот человек. Осуществляя нападение, мятежники стремились обычно с ходу овладеть объектом атаки. Но первоначально они захватывали близлежащие господствующие высоты, перекрывали подходы, создавали таким образом видимость окружения. В последующем они вели обстрел объекта нападения с высот, из-за укрытий — с целью деморализации обороняющихся и прекращения сопротивления.

В случае захвата населенного пункта душманы осуществляли показательные расстрелы и казни представителей местной власти, партийных активистов, интеллигенции. Грабили население и поджигали здания. Иногда устраивали показательную казнь с пытками.

Как правило, при подготовке к нападению противник проводил тщательную разведку. Разведчики действовали с близкого расстояния под видом пастухов, кочевников, сельскохозяйственных рабочих. С этой целью использовались осведомители из числа местных жителей и переодетые в женское платье бандиты.

Особую роль афганская оппозиция отводила проведению диверсионных и террористических актов. В основном их объектами являлись линии связи и электропередач, государственные и культурно-просветительные учреждения, хозяйственные предприятия, сотрудники партийных и местных органов власти, представители интеллигенции.

Диверсии проводились силами специально подготовленных групп (отрядов) различной численности и, как правило, с наступлением темноты. Группа (отряд) обычно разделялась на части, каждая из которых выполняла свою задачу. Первая совершала нападение на охрану объекта или отвлекала ее на себя. Вторая (техническая) — осуществляла диверсию непосредственно на объекте. Третья предназначалась для наблюдения за обстановкой и ведения боя с подкреплениями.

Часто с целью маскировки и дискредитации народной власти и ВС при проведении диверсий и террористических актов мятежники использовали форму военнослужащих. Важно отметить, что бандформирования постоянно перемещались из одного района в другой, чтобы создать ложное представление о наличии большого количества вооруженных групп и отрядов на территории уезда или провинции. Одновременно с этим достигалась и другая цель — уменьшалась вероятность поражения формирований от ударов авиации, вертолетов и наземных войск.

Группам и отрядам мятежников запрещалось устраивать ночевки в одном районе (месте) более одного раза, а также организовывать их там, где банда находилась в дневное время.

Ночное время использовалось для совершения маршей или перемещения в район предстоящего нападения. Маршруты движения при этом тщательно изучались.

О некоторых методах и способах ведения боевых действий и некоторых операциях. Наши потери.

Методы и способы действий во многом зависели от местности, на которой приходилось вести бой: равнина это или населенный пункт, пустыня или ледник, просто горы или скалы и ущелья, слегка поросшая жидким полусухим кустарником местность или буйная «зеленка» (так называли солдаты виноградники и т. п.), где за каждой веткой сидит моджахед с автоматом или гранатометом.

Вначале афганской эпопеи, особенно в 1981—1983 годах, основную тяжесть боевых действий несли на себе наши войска. Но по мере укрепления вооруженных сил Афганистана, т. е. правительственных войск, последние все больше и больше включались в совместные с советскими войсками операции. А уже с конца 1985-го и особенно в 1986 году и далее советские войска в основном помогали афганцам, поддерживали их действия артиллерией и авиацией, а мотострелки или десантники находились рядом — в одном-полутора километрах за передовыми подразделениями афганских подразделений или блокировали район, памятуя, что боевые действия должны вестись между афганцами, а не между нами и афганцами-моджахедами. Со временем афганские войска начали кое-где уже самостоятельно проводить боевые действия. Правда, перехват караванов осуществлялся нашим войсковым спецназом, и отдельные операции проводились на равных.

В советских войсках в Афганистане все больше и больше укреплялся принцип — не допустить потерь среди личного состава наших частей, избегать жертв среди населения. Опираясь на официальный документ, изданный Генеральным штабом ВС СССР под руководством генерал-полковника Ф. Кривошеева, на основе достоверных архивных данных («Гриф «секретно» снят», Воениздат, 1993, с. 405), можно сделать вывод, что самые высокие потери были в период с марта 1980-го и по апрель 1985 года, т. е. за 62 месяца погибло 8945 человек (или 144 человека в месяц). С мая 1985-го по декабрь 1986 года, или за 20 месяцев, было убито 2700 наших военнослужащих (или 135 человек в месяц), а за период с января 1987-го (начало политики национального примирения) по февраль 1989 года, т. е. за 26 месяцев потери составили 1945 человек (или менее 75 человек в месяц). Другими словами, начиная с 1985 года и до конца войны, каждый год потери, по сравнению с предыдущим, были в полтора и даже в два раза меньше. Это в первую очередь потому, что методы действий были принципиально другими. И если кто-то думает, что опыт участника Великой Отечественной войны для Афганистана устарел, тот глубоко ошибается. Боевой опыт невозможно переоценить, где бы и в какое бы время он ни приобретался. Главное — чтобы носитель этого боевого опыта мог творчески его применять уже в новых условиях. Афганская война началась через 34 года после Великой Отечественной. А Суворов первый боевой опыт получил в 1756 году и лишь через 43 года совершил знаменитый Швейцарский переход (1799 год).

И вот, говоря о потерях и о нашем к этому отношении, очень странно слушать предвзято сделанные выводы по этому поводу людей, которые и близко не были в Афганистане и не имели какого-либо отношения к войне, а свои заявления делают понаслышке. Например, 8 ноября 1998 года в полночь по телеканалу НТВ в прямом эфире беседовали Станислав Сергеевич Говорухин и известный антисоветчик телекомментатор Киселев. Последний всячески изощрялся, чтобы Говорухин хотя бы чуть-чуть похаял 70 лет Советской власти. А тот ни в какую — у него о прошлом самые теплые воспоминания и особенно о комсомоле. «Я со своими друзьями студентами-однокурсниками объехал всю нашу страну. Разве это возможно сейчас сделать?» — воскликнул известный кинорежиссер. Но Киселев все-таки нашел слабое место у Станислава Сергеевича — Великая Отечественная война. Видимо, сказалось недостаточное знание истории. Ну, не знает Говорухин, как добывалась победа, вот и сказал, что «все эти генералы вместе с Жуковым и Сталиным ничего не стоят. Это наш героический народ добился такой Великой победы. Но наш народ по причине бездарности ...этих полководцев потерял 35 миллионов человек!..»

Вот видите, даже этому умному, талантливому человеку вбили в мозги всю эту чушь, и он уже не может отказаться от лжи. Сам факт огромной роли полководца в сражении, военной операции и в войне в целом неоспорим. Александр Македонский провел свое войско с Балкан¬ского полуострова по всему Ближнему и Среднему Востоку (в том числе через Афганистан) и завоевал западную часть Индии. Это тысячи километров! Что, войско само могло соорганизоваться и совершить этот поход, без предводителя? Так и в битве наших предков на Чудском озере с тевтонскими псами-рыцарями: не было бы Александра Невского, не было бы и победы. Не было бы Дмитрия Донского — не было бы и победы над Золотой Ордой. Не дала бы наша земля Михаила Кутузова — неизвестно, чем бы кончилась Отечественная война 1812 года. Не было бы Сталина, а на его месте сидел бы Горбачев или Ельцин — попали бы мы в рабство уже тогда, в 40-е годы...

А что касается потерь, то они выглядят следующим образом (цитирую «Гриф «секретно» снят», с. 128 и 131):

« — ...Общие прямые людские потери страны за все годы Великой Отечественной войны оцениваются почти в 27 млн. человек.

— Фактически число безвозвратных военных потерь — 8668400 человек, в том числе не вернулось из плена (погибло, умерло, эмигрировало в другие страны) — 1 783 300 человек».

Вот так! А если эти цифры сопоставить с противником, то в этом же документе говорится (с. 392), что Германия и ее союзники потеряли 8 649 500 человек, из них почти 7 млн. — немецкие войска, а остальное — их союзники.

Да, большое число людей мы потеряли в начальный период войны. Но это далеко не те цифры, что у С. С. Говорухина.

Тему о потерях, но теперь уже в Афганистане, полезно продолжить. Как-то выступая на съезде народных депутатов СССР, уважаемый академик А. Д. Сахаров сказал, что он осуждает ввод наших войск в Афганистан. А потом, говоря о наших потерях в этой стране, начал нести такую околесицу, что было стыдно слушать. Он заявил, что якобы имели место случаи, когда наши боевые вертолеты своим огнем (разрывными снарядами и пулеметами) полностью уничтожили наших же солдат и офицеров, которые попадали в окружение. Делалось это якобы для того, чтобы наши военнослужащие не попали в плен.

Вначале я подумал, что Андрей Дмитриевич «выдал» это, не подумав. Видимо, кто-то буквально перед выступлением подсунул ему этот факт, а он, не проверив, воспользовался им. Однако это оказалось далеко не так. Когда я начал разбираться, то мне сказали, что у Сахарова это уже не первое выступление на эту тему, и дали мне видеокассету (я ее храню и сейчас). Оказывается, об этом же он говорил и на пресс-конференции в Канаде. И это была не просто откровенная ложь, но и гнусная клевета на наши Вооруженные Силы, на советских офицеров. В то же время у меня не укладывалось в голове — как мог опять же умный человек поверить в этот бред? Но если он действительно поверил, то это беда. Человек такого уровня и вдруг совершенно не знает реальной жизни, не имеет ни малейшего представления об Афганской войне! Скорее всего он оказался орудием в руках политических проходимцев, работающих на американцев. И, сожалея об этом, я задался целью как-нибудь при удобном случае повидаться с ним и раскрыть ему глаза. Увы, я опоздал. Смерть безвременно унесла А. Д. Сахарова. Жаль его, конечно, и как человека, и как ученого, и как политика, и как истинного демократа. Ведь если стряхнуть с него разную псевдодемократическую «шелуху», то зерно-то оказывается у него социалистическое. Вот почему «демократы» сегодняшнего дня «забыли» о нем.

Но вернемся к методам и способам боевых действий в Афганистане. Они находились в зависимости от видов боевых действий. На этом фоне покажу и некоторые операции, которые были проведены с моим участием.

Во время пребывания в Афганистане фактически каждый наш солдат и офицер без преувеличения всегда и везде должен был быть готов к бою. Основные виды боевых действий — наступление и оборона — имели много различных особенностей, тонкостей, которые характерны были только для Афганистана. Но хотелось бы, чтобы читатель хотя бы мысленно проникся тем чувством, которое испытывал каждый из нас в Афганистане. Когда находишься в своем советском военном городке, немного расслабляешься, чувствуя потенциальную силу большого коллектива, — какая бы банда ни напала, она обязательно получит по зубам. Вот почему и у нас, в Оперативной группе, на каждого офицера и генерала были не только пистолет, но и автомат с заряженным магазином, а также по несколько ручных гранат. Но когда выходишь или выезжаешь за пределы этого городка, весь внутренне собираешься — надо быть всегда готовым к отражению внезапного нападения. Ты весь — как сжатая пружина: улицы это Кабула, или скалы ущелья Пыджшер, или пустыня Марго.

Итак, где бы воин ни находился, он обязан быть готовым вступить в бой. Ниже мы рассмотрим эти ситуации (застава, проводка колонн, засада, перехват караванов, захват и ликвидация баз душманов, «прочесывание» местности или населенного пункта и т. д.) и разберем подробно необходимые при этом действия.

Застава — это важнейший элемент в нашей общей военной и социально-политической системе, которая сложилась с вводом советских войск в Афганистан. Как правило, застава «стояла» так, чтобы могла видеть всё и всех, простреливать весь охраняемый участок дороги, все подступы к охраняемому объекту, а также держать все подступы к ней под прицельным огнем (а складки местности «доставать» из миномета). Все вокруг минировалось, устанавливались различные инженерные заграждения. Остается лишь одна тропа-дорога (редко две), по которой застава общалась с внешним миром, но на ночь и она закрывалась заграждениями.

Застава обносилась сплошной мощной каменной или глинобитной стеной. Все помещения внутри заставы пристраивались к этому ограждению и максимально укреплялись, особенно сверху (от реактивных снарядов). Помещения, как и огневые точки (позиции минометов), соединялись ходами сообщения.

Все виды оружия пристреляны на местности. Так что если я давал вводную: «Вот из-за этой скалы (показывал на местности) выдвигается до 20 человек душманов. Действуйте!» — командир сразу же заранее условленными сигналами давал команду открыть огонь на поражение. Как правило, все получалось нормально. Но при проверке бывали и конфузы — с первых выстрелов «противник» не поражался, поэтому в этих случаях проверялась практически вся система огня.

Каждая застава имела как минимум месячный, но обычно трехмесячный запас боеприпасов, горючего, продовольствия, медикаментов, а также запасные комплекты аккумуляторов, запасные части к оружию и боевой технике.

В конце 1986 года перед командованием армии мною была поставлена задача сделать каждую заставу неприступной крепостью. И мы делали это, и сделали многое, особенно в бытность командования армией Б. В. Громовым.

Мы понимали, что вечно на афганской земле не будем, поэтому поначалу на всем лежала печать временности. И заставы выглядели убого, как курятники. Да, техника и вооружение были установлены на позициях, для личного состава отрыты окопы и кое-где построены блиндажи. Однако жить и служить в таких условиях месяцами и годами было нельзя. Кроме того, мы отдавали себе отчет в том, что, построив добротную заставу, мы, уходя, оставим ее правительственным войскам. А что потребуется охранять коммуникации и после нас — в этом сомнения не было: некоторые кишлаки только и жили за счет дороги (нападали и грабили). Правда, быт мы старались организовать даже в тех условиях. На каждой заставе было все: помещения для отдыха, досуга, столовая, кухня, санузел, банька, там же прачечная, склады, мастерская. На каждой заставе — обязательно радиоприемник, а на больших и недалеко расположенных от крупного центра — и телевизор. Но самое главное — были отлично оборудованы и защищены позиции для всех видов оружия.

Как-то президент Наджибулла попросил свозить его на какую-нибудь из застав, которая стоит на подступах к Кабулу. Поехали мы на заставу номер 31 — это в десяти километрах восточнее столицы. От основной магистрали на высотку, где располагалась застава, шла отличная гравийная дорога, по которой можно было проехать и на мерседесе. Сама застава внешне представляла настоящую крепость. Мощная, из бетонных конструкций трехметровой высоты стена шла по всему овальному периметру. Наверху пробиты бойницы, через которые можно стрелять из стрелкового оружия. Массивные металлические ворота. Вокруг стены, с ее внешней стороны, свои позиции в окопах заняли три танка, три боевых машины пехоты и четыре 122 мм гаубицы на прямой наводке. Позиции же для минометчиков были оборудованы внутри заставы.

Уже внешний осмотр заставы произвел на Наджибуллу большое впечатление. Но то, что он увидел внутри нее, поразило все его ожидания. Во всех помещениях царила идеальная чистота, постели с белоснежным бельем, помещения уютные и светлые, в них прохладно, а за окном— жара плюс сорок градусов. Заглянули даже в баню— там, кроме парилки, имелся и небольшой бассейн с холодной ключевой голубой водой. Президент пообедал с солдатами, вышел во внутренний дворик и при виде зеленых газонов и клумб с цветами совсем «растаял». Он даже чуть погрустнел и медленно произнес: «Такого наш солдат даже в королевской гвардии не видел...»

Конечно, это была лучшая застава, а по составу — и одна из самых больших (более 70 человек). Таких было несколько. И большинство из них были действительно крепостями, поскольку им постоянно приходилось отражать нападения моджахедов. Некоторые заставы обстреливались из всех видов оружия. Душманы нападали и на охраняемые объекты, поэтому их требовалось отбить и защитить расположенные по соседству кишлаки местных жителей, с которыми поддерживались контакты.

Заставы имели исключительное социально-политическое значение. Особенно те, вблизи которых располагались кишлаки. Их жители к 1986 году и особенно с объявлением политики национального примирения (январь 1987 года) чуть ли не породнились с этими небольшими гарнизончиками. Они постоянно там «паслись». Хлеб, консервы, сахар, сигареты, мыло, керосин, спички, ненужная одежда и обувь и т. д. — все это представляло интерес для жителей кишлаков. Родители, как правило, посылали на заставу своих мальчуганов, которые и безопасны, и не уйдут, пока не получат. Учитывая это, командование соответствующих полков и дивизий давали своим заставам перечисленные выше товары сверх тех норм, что были им определены.

Но всем надо было доставлять почту, и это делалось два раза в неделю, а при осложнении обстановки — реже. Многим заставам надо было доставлять и воду, а некоторым— и горячую пищу. Все это было организовано, и система действовала бесперебойно.

Некоторые заставы, в основном в горах, выставлялись дополнительно к существующим только на весенне-летне-осенний период, так как зимой там все заваливало снегом и местность становилась непроходимой. Так было, в частности, на первом внешнем кольце вокруг Кабула. Как только снег сходил с вершин скалистых гор, их, эти вершины, надо было быстренько занять, так как с них отлично просматривались все ущелья и долины. А там душманы могли размещать установки (или устанавливать специальные площадки) для реактивных снарядов, которыми они обстреливали Кабул. Эти же ущелья давали хорошую возможность скрытно подойти к городу.

На одной из таких застав я побывал вместе с командиром 103-й воздушно-десантной дивизии полковником Бочаровым (это была его застава). Надо отметить, что Бочаров в афганских событиях проявил себя весьма положительно. И хотя ему в Афганистане не довелось пробыть два обязательных года, поскольку дивизию вывели раньше, он внес значительно большой вклад, чем его предшественники. Конечно, он приехал, так сказать, на готовенькое— дивизия была устроена, все системы отлажены, порядок ведения боевых действий отработан. Но то, что это был весьма деятельный, инициативный и самостоятельный командир — не вызывало сомнений. До сих пор сожалею, что не настоял на присвоении ему звания генерала. У кадровиков был аргумент: «Мало пробыл в должности». Но ведь война! А во-вторых, не за время, просиженное в должности, должно даваться звание, а за результаты. Как, кстати, и награды. Кадровики, и особенно отдел ЦК КПСС, регулировали: «Рано повышать, только недавно звание получил». Начинаешь доказывать, что офицер заслужил, а в ответ: «Нет, нет! Подождет». Естественно, такая нивелировка отличившихся с посредственными службистами наносила ущерб. На мой взгляд, надо было не только своевременно отмечать отличившихся, но и давать с орденом денежное вознаграждение, как это делали немцы, и не только немцы. У нас же их ставили в общую очередь — «вот пройдет пять лет, тогда и рассмотрим...».

И верно поговаривали офицеры: «В последние годы лозунг Сталина «Кадры решают всё!» претерпел коренные качественные изменения. А именно: «Не кадры решают всё, а в кадрах решают всё!» А теперь уже и другая формула: «Кадры сказали — всё!» Наше Главное управление кадров делало только так, как ему предписывал Административный отдел ЦК КПСС.

В тот раз, перед поездкой на заставу, мы с полковником Бочаровым связались с заставой по радио — слышимость была превосходной. Сообщили, что вылетаем к ним. Вертолет, пролетев минут 12—15, сделал один, затем второй круг над этой заставой и осторожно начал опускаться одним колесом шасси на кромку площадки, которая была приблизительно 1,5 на 4 метра. Когда колесо коснулось камня, мы выпрыгнули. Нас было трое. Вертолет тут же улетел и должен был вернуться за нами в назначенное время.

К нам подошел капитан — начальник заставы. Представился, поздоровались. Я попросил пока обстановку не докладывать — надо было осмотреться, адаптироваться. Когда вертолет улетел, а мы остались на этом пятачке, я мысленно поставил себя в положение воинов этой заставы и меня охватило странное чувство обреченности. Видимо, таковы ощущения покинутых всеми людей. Чувство обреченности усиливала окружающая нас совершенно необычная обстановка. Представьте гряду высоких, цепляющихся за облака скалистых гор. И вот на одном из ее участков в небо взметнулся пик. Он возвышался над всеми на несколько сот метров. Острие пика было как будто «срезано» и «отшлифовано» солнцем, ветрами и непогодой. Отсюда до подножия гряды было больше километра с обеих сторон. Площадка имела форму неправильного прямоугольника и была с трех сторон обнесена полутораметровой толстой стенкой из мешков с песком — их сюда навозили вертолетами. Четвертую стенку не поставили, так как подлетающий вертолет опирался одной «ногой» о площадку. От этой «большой», около шести квадратных метров, площадки отходила малая — выступ с понижением, типа ступеньки. Здесь был установлен 120-мм миномет, рядом высилась «гора» мин к нему. Здесь же устроили и укрытие от непогоды. На основной площадке, в двух ее противоположных концах, установили крупнокалиберные пулеметы ДШК. От малой площадки вниз под углом 45—50 градусов шла «тропа». Правда, «тропа» — это громко сказано, фактически же это были всего лишь вырубленные в гранитной скале ступеньки, по обе стороны которых был протянут добротный канат вместо перил. В конце тропы находилась еще одна площадка — приблизительно такой же величины, как и верхняя. Здесь стоял крупнокалиберный пулемет. Здесь же был сосредоточен и весь быт небольшого, всего 12 человек, гарнизона: место для отдыха, кухня, умывальник и т. д. Эту площадку они освоили уже по своей инициативе, поскольку на «пятачке» была жуткая теснотища.

Вот и сейчас, когда нас прилетело трое, да четверо уже были на основной площадке, здесь было уже не развернуться. Поэтому, представившись нам, трое из четырех «аборигенов» отошли к миномету, а мы устроились на снарядных ящиках, которые на большинстве застав являются главной составляющей «мебели»: они были и стульями, и столами, и лежаками для сна, и сундуками.

После того как мы осмотрели местность и сориентировались, капитан обстоятельно доложил нам о боевой работе заставы. А она была «кладом» для нас и «костью в горле» для мятежников, поскольку застава полностью конт¬ролировала одно из важнейших направлений и подступов к Кабулу. Учитывая, что дальность полета реактивных снарядов, которыми банды обстреливали столицу, была около 20 км (от 15 до 24-х — в зависимости от вида), а застава стояла в 15 км от Кабула, то у противника оставалось всего 5—9 км. Но и это расстояние застава полностью просматривала, простреливала или же вызывала огонь артиллерии, которая закреплена за этой заставой, а при необходимости — и боевые вертолеты. Все подходящие на этом направлении ущелья были засыпаны противопехотными минами (так называемыми «лепестками»), которые в ночное время расчистить фактически было невозможно, в дневное же время любая появившаяся в этом районе группа обстреливалась жесточайшим образом. Словом, это направление было закрыто от обстрелов столицы почти на сто процентов. И таких застав было много.

Но душманы отыскивали любые пути и всячески изощрялись, чтобы не дать населению города жить спокойно. Они не только находили площадки для запуска реактивных снарядов (по 20—40—60 и более штук в залпе), но и умудрялись «проталкивать» их в город. И хотя такие случаи были единичными, но они производили эффект. Так, например, произошло, когда на учебном центре (на восточной окраине Кабула) собралось руководство страны, Вооруженных Сил ДРА (МО, МВД и МГБ), руководство советнического аппарата и всех советских представительств в Афганистане. Проводились показные занятия, как вдруг засвистели реактивные снаряды и начались взрывы на территории учебного центра. Занятия были прекращены на два часа. Все были приглашены в зал учебного корпуса, где должна была проходить научно-практическая конференция по проблемам укрепления безопасности республики. Конечно, органы МГБ и МВД должны были обеспечить и гарантировать безопасность. Хорошо, что в итоге этого, по сути, террористического акта никто не пострадал. Но то, что оппозиция имеет своих осведомителей в окружении высших органов власти (только они знали о предстоящем высоком сборе), было ясно как день. Площадка с реактивными снарядами была оборудована прямо во дворе одного из домов, в семи километрах от учебного центра (хотя все дома и дворы на этом направлении должны были быть на контроле).

Вторым не менее эффективным для мятежников случаем был уже упомянутый факт обстрела советского представительства МВД в ДРА. Тогда среди бела дня на центральной магистрали, в оживленном районе Кабула, на глазах у сотен людей подъехал пожилой афганец на телеге, нагруженной травами и сеном, не торопясь, остановил свою повозку на обочине дороги прямо против резиденции советских советников МВД, расположенной через дорогу, выпряг ослика из упряжки, сел на него верхом и спокойно поехал по городу. А минуты через три-пять из телеги, зловеще шипя, с огненным шлейфом начали вылетать реактивные снаряды и рваться тут же, на территории и на зданиях наших советников МВД. Это, конечно, произвело впечатление, хотя жертв не было. На мой взгляд, все обошлось вот так благополучно чисто случайно.

Многие возмущались: как так, в центре города, среди бела дня?! Задавали наивные вопросы, к примеру: как допустили, чтобы снаряды «РС» попали в Кабул? Ведь на каждой входящей-выходящей дороге стоит по три-пять контрольно-пропускных пунктов! Как будто для кого-то было секретом, что завоз в город этих снарядов осуществлялся с помощью подкупа, шантажа, угроз и силы. Предлагались крупные суммы денег, чтобы машина не проверялась. Завоз обычно шел с наступлением темноты или перед рассветом! Делать это среди ночи было опасно, потому что в городе комендантский час и КПП или патрули часто сразу стреляли. Если на КПП от денег отказывались, то им угрожали тем, что их родственники, которых называли поименно, так как все заранее изучалось, будут перебиты. Если и это не действовало, начинали угрожать им самим. В конце концов задний борт закрытой машины — фургона откидывался, оттуда «высыпались» девять-десять душманов, которые с ходу бесшумным оружием перебивали весь пост, отрезали телефон, быстро убирали трупы с видного места и отправлялись дальше.

Но вернемся к заставам. Методы и способы действий личного состава застав сводились не только к контролю и защите огнем охраняемых объектов и не только к своей защите в случае атак мятежников, но и оказанию помощи соседям. В таких случаях в боевых действиях участвовала выделенная для этого часть сил заставы — она атаковала и наносила удар с тыла по моджахедам, наседающим на соседнюю заставу (или на остановившуюся на дороге нашу колонну), и эта помощь часто оказывалась решающей. Связь между всеми заставами была очень надежной, так же как и с подходящими колоннами.

Важнейшей задачей всех наших застав, особенно в тех районах, где поблизости от них стояли населенные пункты, было проведение (точнее — содействие проведению) в жизнь политики национального примирения, которую объявило руководство ДРА с января 1987 года. Надо отметить, что и до этого наши заставы мирно жили и отлично сосуществовали с местными жителями. А поскольку народ в кишлаках был очень бедным, а каждая застава всегда могла помочь населению предметами первой необходимости, то, естественно, люди с благодарностью смотрели на наших солдат и офицеров. Фактически с 1980 года с населением устанавливались добрые отношения. А начиная с 1987 года наши военнослужащие уже участвовали в разъяснении сути политики национального примирения. Солдаты из среднеазиатских республик, особенно таджики, очень хорошо говорили на дари, поэтому, когда надо было помочь русскому офицеру, становились переводчиками, да и сами были отменными пропагандистами.

Как-то я взял несколько офицеров и провел с их помощью выборочно инспектирование застав на всех трех направлениях. Главной целью ставилось проверить: действительно ли каждая застава стала неприступной крепостью, к чему мы стремились много лет; способна ли она самостоятельно вести боевые действия по защите объекта (участка дороги) и оборонять себя; проводит ли застава пропаганду политики национального примирения и каковы результаты?

В целом результаты были хорошие. Конечно, одни заставы были получше обустроены, посильнее, в том числе духом, другие — послабее. На направлении Кушка—Герат—Кандагар особенно запомнилась застава номер 7. Она стояла на кургане, на северной окраине Герата. Начальником заставы был среднего роста, крепко сложенный капитан. Представляясь, назвал свои звание, фамилию, а затем, подумав, добавил: «Николай Павлович». Так мы его и величали. Он был не только настоящим командиром и в хорошем смысле — хозяином заставы, но и хозяином положения всей местности вокруг в радиусе 15—20 километров. В его распоряжении были три боевых машины пехоты с 20-мм автоматическими пушками (командир частенько направлял их с десантом для оказания помощи попавшим в беду), два бронетранспортера с крупнокалиберными пулеметами, два танка в окопе (один сектором стрельбы на север, второй — на юг), три крупнокалиберных пулемета, установленные на позициях, и четыре снайпера. Но самое главное — у него была артиллерийская батарея 122-мм гаубиц с неограниченным количеством снарядов. Поэтому Николай Павлович по первой же просьбе афганских друзей, которые имели с ним связь, и, разумеется, по командам нашего руководства нещадно «гвоздил» душманов из орудий. Но надо сказать, что и заставе доставалось от мятежников капитально. Она фактически постоянно обстреливалась реактивными снарядами и минометами. Весь курган был изрыт воронками. Следы разрыва снарядов имелись и в расположении заставы. Несмотря на добротную защиту, личный состав нес потери. Противник хотел «выжить» заставу. Но нам оставлять эту высоту было нельзя — она доминировала над местностью на десятки километров вокруг.

На магистрали Термез—перевал Саланг—Кабул особо запомнилась застава на Южном Саланге. Там и начальник заставы чем-то напоминал Николая Павловича с Герата. Когда он представился, я спросил:

— А как ваше имя и отчество?

Капитан Истомин удивленно посмотрел на меня, потом на других и неуверенно, почему-то запинаясь, ответил:

— Николай... (я подумал — «неужели Павлович?») Иванович.

Все вокруг заулыбались, и я тоже. Капитан был вообще озадачен. Тогда я рассказал ему историю с заставой номер7 у Герата, и он успокоился. Капитан оказался разговорчивым, но очень конкретным. Он доложил, что главной задачей заставы является охрана участка магистрали от галереи, которая является продолжением тоннеля до заставы и далее вниз, до скалистого выступа. Это почти три километра. Он сожалел, что не имел зрительной связи с соседней нашей заставой, которая была за выступом. Не менее важной задачей заставы был контроль за ущельем, которое начиналось у заставы и тянулось на северо-восток, в сторону Панджшера. По этому, а также по другому ущелью, вдоль которого проходила магистраль (т. е. с противоположной стороны), «духи» обычно подкрадывались и нападали и на колонны, и на заставу одновременно. Опасность для заставы представляла и идущая вверх скала, которая заканчивалась нависающей шишкой. И несмотря на то что этот район минировался постоянно вертолетами, моджахеды скатывали вниз на заставу камни, гранаты, мины, снаряды. В общем, создавались очень сложные ситуации, но поскольку ей выпала судьба быть на ключевом месте, она должна была держаться. К сожалению, ни одного «живого» кишлака поблизости не было.

Далее мы посмотрели заставы на магистрали Кабул—Джелалабад. Крупные стояли только при входе в горный массив и при выходе из него, а также на гидроэлектростанциях (по 40—60 человек). Остальные были укомплектованы взводами (20—25 воинов). Заставы в основном были оборудованы нормально. Вокруг каждой была выложенная из камня крепостная стена — высокая и мощная. Характер¬но, что это делалось в основном руками офицеров и солдат. Некоторый строительный материал типа цемента им завозили из Кабула, а остальное отыскивалось на месте.

Мы беседовали с одним из командиров. Лейтенант представился, а на мой вопрос — как величать по имени и отчеству — ответил коротко: «Сергей». Высокий, голубо¬глазый, с открытым русским курносым лицом. В его фигуре, манере говорить и действовать было еще что-то мальчишеское. Но жизнь на войне максимально ускоряет созревание человека. Лейтенант, с упоением рассказав, как они переустраивали свою заставу, делая из нее «крепость», а также подробно растолковав, как у него организована система огня, с удовольствием заметил: «Теперь мои солдаты говорят — в такой заставе воевать не страшно». И это, как все мы поняли, для него самое главное — солдаты не дрогнут в бою. А когда мы решили проверить на местности эффективность огня заставы, то сам лейтенант стрельбой из крупнокалиберного пулемета показал трассирующими пулями, как у него пристреляны местностные предметы и рубежи.

Застава стояла на бойком месте. Она контролировала не только значительный участок магистрали Кабул—Дже¬ла¬лабад, но и развилку — от этой магистрали уходила дорога к водохранилищу и гидроэлектростанции Сароби. А с противоположной стороны по ущелью шли кишлаки. Мы поинтересовались, как застава поддерживает связь с населением. Оказалось, самым теснейшим образом, как и везде. Лейтенант даже похвалился, что иногда он сам вместе с двумя-тремя солдатами ходил в ближайший кишлак. Это уже был явный перебор. Мы пожурили его и предупредили, чтобы больше этого не делал. Но не потому, что общение с местным населением запрещалось, а потому, что моджахеды могли его выследить, устроить засаду и захватить в плен. Думаю, это наставление возымело действие.

Наша группа посетила также заставы, которые охраняли особо важные (можно сказать, первостепенной важности) объекты — гидроэлектростанции в Сароби и Наглу. Это ультрасовременные сооружения, от которых зависело пульсирование жизни такого города, как Кабул. И они, конечно, были в центре внимания мятежников, как объекты, подлежащие поражению и выводу из строя (но не уничтожению). Тем более что подступы и вся окружающая местность способствовали совершению этих актов. Но надо отметить, что выделенные для их охраны подразделения, начиная с начальников застав, были отменно подготовлены и весьма достойны столь ответственной задачи.

Мы очень внимательно осмотрели эти уникальные станции, всесторонне разобрали существующую систему обороны и безопасности, вплоть до процедуры троекратного обыска каждого, кто заходил на станцию, и взаимного наблюдения и контроля работников внутри. Осмотрели прилегающую местность, систему обороны, в том числе систему огня. Кое-что проверили практически, в частности действия резерва. Нашли узкие места. Но самое главное — мы вовремя обнаружили, что эти две заставы, как и охрану линии электропередачи от ГЭС в Кабул, надо максимально усилить. Что, естественно, и было выполнено.

Мы сделали и другой вывод — воины, проходившие службу на заставах, и особенно на бойких участках, должны обязательно награждаться. Наше мнение полностью разделил командующий армией генерал Б. В. Громов. Еще бы! Тяжела даже жизнь и тем более боевая служба на заставе в Афганистане, а если учесть почти постоянные бои?!

Теперь — о проводке колонн. Как уже говорилось, контингент советских войск в Афганистане полностью обеспечивался Советским Союзом всем необходимым для его жизни, быта и боевой деятельности. Как в шутку говорили наши солдаты, только солнце, воздух и вода были афганские, а остальное — из нашего дома. Правда, обрабатывая воду для пищи и питья, наши санитарные службы сильно хлорировали ее. Концентрация хлора в воде была в два-три раза выше нормы, что, в свою очередь, тоже отрицательно сказывалось на нашем здоровье. Но иначе поступать было нельзя.

Сюда везли всё. Поэтому основные магистрали (Тер¬мез—Кабул; Кабул—Джелалабад и Кушка—Герат—Кандагар), на которых стояли наши заставы через 3—5—10 километров, были загружены максимально. Колонны шли одна за другой. Естественно, они привлекали внимание мятежников. Своими действиями душманы преследовали две цели: первая — нанести ущерб неверным, чего требовали их предводители; вторая — поживиться как следует, захватив муку, консервы, мясо, жиры, крупы, горючее, мыло, имущество. Откровенно говоря, для моджахедов, живущих вдоль основных магистралей, главной была вторая цель.

Исходя из этого, практически каждая колонна нуждалась в боевом обеспечении, т. е. в ее проводке по маршруту. Отправляясь в путь, весь личный состав — и тот, кто вез груз, и тот, кто охранял эти машины, — знал, что он идет в бой. Поэтому к бою готовились все, в том числе водители каждого автомобиля (а их было, как правило, по два в машине). Последним выдавались бронежилеты, автоматы и большие запасы боеприпасов. Как правило, вместе с охраняемым подразделением они проходили тренировку тактико-строевым методом (т. е. по элементам), учились отражать нападение: с головы колонны, справа, слева, с хвоста, с головы и с хвоста одновременно. Случалось, приходилось отбиваться от «духов» одновременно со всех сторон, в том числе сверху.

Каждая колонна обычно имела охранение на БТРах — в голове, в середине и в хвосте. Если колонна была большая, то в середине были и по два ядра БТРов. Если небольшая, то охранение ставилось впереди и сзади. В случае нападения бой сразу же принимал самый напряженный, динамичный и бескомпромиссный характер. Руководитель колонны управлял боем, а помощники сообщали расположенным вблизи заставам, а также в Центр боевого управления армии о том, что колонна вступила в бой и ей требуется поддержка. Назывались координаты. Все решалось в течение 15—20 минут, максимум в полчаса. Изредка, но бывало, что бой затягивался на несколько часов, а то и на сутки-двое. Так происходило, когда подходила большая банда и нападала на колонну в неблагоприятных для себя условиях. Тогда бой развивался на равных. Наши привлекали авиацию, подтягивали, если ее не было поблизости, артиллерию, общевойсковой резерв на боевых машинах пехоты (БМП) и БТРах и выбивали банду. В итоге мятежники, понеся большие потери, уходили, унося убитых и раненых, и долгое время на этом участке не показывались. Но и у нас были при этом значительные потери. А что касается колонны автомобилей и соответственно того имущества, которое она привозила, то, как правило, от всего этого оставались рожки да ножки — все сгорало.

А вот в скоротечных схватках все было на грани: или—или. Или моджахеды, сразу получив по зубам, быстро рокировались и уходили в ближайшее ущелье. Или же, оглушив внезапным нападением и захватив сразу инициативу в свои руки, они, ведя из всех видов оружия огонь, временно подавляли наше сопротивление. Мятежники в этом случае успевали развернуть несколько машин с магистрали на полевую дорогу и угнать их вместе с имуществом в свое расположение, заминировав то, что невозможно было увезти. Во втором случае их все-таки отыскивали вертолетами и наносили по ним удары.

Надо сказать, что и наши войска нередко устраивали засады. Обычно они прибегали к этому способу действий, если получали достоверные данные о том, что моджахеды постоянно пользуются определенным маршрутом для выхода на объекты, или же когда имелись неопровержимые сведения о том, что в такое-то время такой-то объект будет захватываться мятежниками. Тогда в качестве акции противодействия готовилась засада, а иногда и несколько. Все делалось очень тщательно, так как у душманов был «нюх», как у зверя. Стоило только где-то допустить какой-либо промах (например, произошла утечка о наших действиях, или мирные жители заметили наш выход в какой-нибудь район и т. п.), как противник от своих намерений отказывался и в этом районе не появлялся. Операция фактически срывалась.

Несколько слов — о перехвате караванов и банд (или отрядов) мятежников, которые перебрасывались из Пакистана и Ирана на территорию Афганистана. Кстати, хочу пояснить читателю, почему я пишу — «банд мятежников». Дело в том, что формированиям, которые создавались в центрах подготовки в основном на территории Пакистана и частично на территории Ирана и засылались в Афганистан, ставилась задача не только вести боевые действия против правительственных войск, государственных органов ДРА и советских войск, но и вести карательные действия в отношении мирного населения, относившегося к власти лояльно. Мирным жителям доставалось больше всех— их грабили, убивали, вынуждали покидать Афганистан и уходить в Пакистан и Иран. Это был откровенный бандитизм.

Правда, отряды Ахмад Шаха этим не занимались, как и отряды некоторых других главарей, например, в районе Герата — Шиндада. Конечно, я не могу назвать их бандами. Это были отряды непримиримых. Они выступали против правительственных войск (естественно, и против наших), но не столько нападали, сколько большей частью защищали свои кишлаки, не допуская туда солдат.

Одной из важнейших наших задач был перехват караванов, доставлявших в Афганистан оружие, боеприпасы, взрывчатку, радиостанции, полевые телефонные аппараты, продовольствие для моджахедов и т. д. Фактически этим полностью занимались две бригады специального назначения. Одна из них находилась в Джелалабаде и прикрывала восточное направление по линии Асадабад — Джелалабад и исключительно Парачинарский выступ. Вторая располагалась в Лошкаргахе и прикрывала линию Фарах—Лошкаргах — Кандагар.

Кроме того, к этим задачам в значительной степени привлекались 66-я отдельная мотострелковая бригада (Джелалабад), 70-я отдельная мотострелковая бригада (Кандагар), 56-я десантно-штурмовая бригада (Гардез), 191-й и 860-й отдельные мотострелковые полки (соответственно Газни и Файзабад). В определенных случаях привлекались силы мотострелковых и воздушно-десантной дивизий. Естественно, в полной мере были задействованы авиация и артиллерия.

Перехват проводился днем и ночью. Днем шли караваны, груженные, как правило, продовольствием и другим, камуфлированным под гражданское, имуществом. Ночью караваны провозили вооружение, боеприпасы. Ночью переходили границу и банды. Все эти караваны и банды были на особом «прицеле» нашей разведки. Дневные караваны обнаруживались нашими патрулирующими вертолетами со специальным десантом и соответственно досматривались. Делалось это так.

Обнаружив караван, вертолеты делали над ним один-два круга на небольшой высоте, и если охрана каравана не стреляла, то один из трех вертолетов (если позволяла местность) садился перед головой каравана так, чтобы все оружие вертолета было направлено на караван. Десант в 10—12 человек делился на две группы, одна из них становилась справа, вторая — слева от вертолета (в цепи и в полной готовности двинуться к каравану), не закрывая для него сектор обстрела. Второй вертолет садился в ста метрах (плюс-минус 50 метров — в зависимости от местности и величины каравана) от середины каравана, но сбоку. Вертолет тоже был развернут лицевой стороной к каравану, чтобы можно было применить его вооружение. Десант выскакивал и, развернувшись в цепь, занимал равномерно справа и слева от вертолета позицию для стрельбы лежа, внимательно наблюдая за действиями мятежников и нашего десанта с первого вертолета. Третий вертолет во время досмотра каравана барражировал в воздухе, наблюдая за всей картиной и передавая все на центральный командный пункт. Он тоже был в полной боевой готовности и мог при необходимости вступить в бой.

Если же с появлением наших вертолетов охрана каравана открывала стрельбу, то вертолеты шли в атаку. Они простреливали караван вдоль и поперек до тех пор, пока не прекращалось сопротивление. Затем действовали так, как было изложено выше, и проводился досмотр. Одновременно просили командный пункт прислать охраняемый транспорт для доставки «груза», а также пленных (если они были) на ближайшую нашу базу. Раненым, естественно, оказывалась медицинская помощь. Но если караван был небольшим и во время штурмовых действий наших вертолетов его охрана разбегалась или была перебита, а сам груз не представлял особой ценности, то все собиралось в один костер и уничтожалось. Оставшихся в живых животных (ослов, верблюдов, лошадей) бросали, их обычно подбирали местные жители для своих мирных целей, а то и мятежники.

Что касается перехвата караванов наземными средствами, то это была фактически целая небольшая операция.

Допустим, наша агентурная разведка донесла, что такого-то числа в таком-то месте следует ожидать переход госграницы караваном в таком-то составе. Далее сообщались сведения о самом грузе (перечислялись виды оружия, боеприпасов) и, возможно, о нескольких переносных комплексах ПВО «Стингер». Такое предположение делалось в зависимости от того, удвоено или утроено охранение каравана (назывались цифры). Часто сообщался и маршрут возможного движения каравана, конечный пункт прибытия и принадлежность груза (т. е. какой из оппозиционных партий доставляется это имущество).

В соответствии с этим принималось решение о выделении соответствующих сил и средств для перехвата каравана. Если каравану придавалось особое значение, то готовился перехват на двух рубежах: основной — недалеко от госграницы и второй — в глубине, но не ближе нескольких десятков километров от пункта назначения каравана, чтобы базовый район не мог быстро отреагировать на бой во время перехвата.

Выделенные силы и средства делились на группу (эшелон) захвата, группу (эшелон) огневой поддержки, резервную группу и группу обеспечения. При необходимости выделялась группа имитации ложных действий. Все это проходило необходимую подготовку (тренировку) как в действиях, так и в управлении особенно. Если позволяла обстановка, то тренировка проводилась на местности, приближенной к той, где придется действовать в действительности.

Едва караван появлялся на перевалочной базе и находился в трех-пяти километрах от госграницы, как наши формирования занимали исходные позиции. Иной раз они уже накануне выходили в район «подскока», располагавшийся в 20—30 километрах от района действий.

Ночью, накануне боя, а иногда и в эту же ночь, когда предстоял бой, группа захвата, оставив свою технику далеко от предстоящих боевых действий (а иногда и тихо, как черная пантера), подкрадывалась к месту нанесения удара, занимала своими силами и средствами предусмотренный (и оттренированный) ранее боевой порядок и, притаившись, ждала неприятеля. Так зверь, заняв удобную позицию и сгруппировавшись для прыжка, выжидает удобное время, чтобы напасть на свою жертву.

Вместе с командиром этой группы, как правило, находились авианаводчики и офицеры-артиллеристы с подготовленными на карте огнями и со средствами связи. Группа огневой поддержки не только сама имела достаточные огневые средства (танки, БМП, ЗПУ-4, орудия, минометы), но была связана с дежурными крупнокалиберными и дальнобойными средствами (в том числе с реактивными установками «Град», «Ураган», «Смерч» — реактивными снарядами большой мощности).

Резервная группа была готова на БМП, БТРах и танках немедленно включиться в бой по сигналу командира, командно-наблюдательный пункт которого располагался вместе с группой захвата.

Очень важно отметить, что у всех воинов имелись приборы ночного видения. Эта мощная аппаратура способна обеспечить наблюдение на дальность до полутора километров. А индивидуальные средства (бинокли, прицел ит.п.) — в пределах 300—500 метров, при этом видимость была отличная.

Операция засылки каравана тщательно готовилась. Предстоящий маршрут тщательно изучался. Его сопровождали опытные проводники, заранее определялись места особой опасности, а также места дневок, поскольку караван с оружием шел, как правило, ночью, днем же, укрывшись в зарослях или пещерах от «глаз» авиации, он отдыхал. За маршрутом постоянно наблюдали местные жители и сообщали ему об обстановке. При необходимости моджахеды на некоторых участках заранее выставляли охранения.

Как только караван пересекал госграницу, об этом нам сразу же становилось известно. Правда, некоторые могли проскользнуть незамеченными, но большинство из них нам удавалось обнаружить. Впереди шла разведка, затем охранение, далее охрана непосредственно каравана, в середине каравана, как и в хвосте, тоже могли быть группы охранения. Все они связывались друг с другом по рации. Кстати, разведка могла выдвигаться и на ослах, и на лошадях. По ходу движения они сворачивали на отходящие тропы и, осмотрев местность, продолжали движение. Разведчики моджахедов тоже были оснащены биноклями ночного видения. Иногда в составе разведки имелись мотоциклисты. Включив полусвет, они, словно челноки, уезжали вперед на пять-семь километров и возвращались обратно, к ядру каравана, который двигался все-таки на животных. Бывали случаи, когда караваны состояли из грузовых автомобилей или пикапов. В основном они встречались в пустыне (на юге-востоке и юге Афганистана). И, как правило, старались на максимальной скорости проскочить свой маршрут.

Конечно, разведку никто не трогал, как бы она ни действовала, не трогали и головное охранение. Но когда караван своей серединой уже втягивался в зону действий нашей засады, вот тут-то немедленно открывался ураганный огонь из всех видов оружия, сосредоточиваясь в основном на охранении и на всех, кто был с оружием. Местность максимально освещалась, хотя и не всегда осветительными ракетами.

Одновременно резервная группа на БМП и БТРах подтягивалась максимально ближе к месту боя.

Бой обычно длится всего лишь несколько минут. Но когда охрана, бросая караван, начинала отходить в сторону, противоположную от нашей группы захвата, то дело могло и затянуться. В этом случае вызывался огонь артиллерии или даже вертолеты или самолеты. Дело в том, что охрану надо было обязательно перебить или захватить в плен. В крайнем случае надежно рассеять, чтобы у нее не было желания собраться с силами и отбить караван (они же знали, что их ждет в Пакистане, если этого не сделают).

Перехват караванов был важнейшим способом пресечь приток оружия, боеприпасов, военного имущества. Учитывая, что действия носили скоротечный характер, а главное время уходило на подготовку, офицеры нашей оперативной группы Министерства обороны частенько напрашивались принять участие в таком виде боя (как, кстати, и в других). Я их чувства отлично понимал: одно дело наблюдать за боем со стороны, а другое — лично испытать все это, как говорится, «на своей шкуре». После этого и планирование боевых действий всегда будет носить более осмысленный характер.

И вот однажды, когда я находился не на выезде, а в Кабуле, ко мне зашел мой помощник полковник Заломин и сказал, что хотел бы поучаствовать в боевых действиях по перехвату каравана. После небольших объяснений я вынужден был согласиться, тем более что он уже, оказывается, предварительно договорился с командиром 1-й бригады спецназа. Но и это еще не все. Через некоторое время Заломин опять приходит ко мне, приводит журналиста Артема Боровика, которому я уже до этого отказал в участии в боевых действиях по перехвату каравана. Но А. Боровик не дремал — подговорил моих офицеров, и вот Заломин заявляет:

— Разрешите и ему со мной на перехват каравана?

— Вы думаете, о чем вы просите? Это же не к теще на блины. Тем более корреспондент. Ну, как он там себя будет вести? Там же надо стрелять, там могут убить! Нет, нет. Это исключено.

— Валентин Иванович, — включился Артем, — я вас еще и еще раз очень прошу, разрешите. Ведь очень многие из нашей пишущей братии бывали уже в боях. Сейчас вот представилась такая возможность...

— Но поймите, это не обычные боевые действия. Все связано с исключительными и большими физическими и психологическими нагрузками, огромный риск, там много неожиданностей, там надо мастерски владеть оружием.

— Я физически подготовлен, стрелять умею, не дрогну, — продолжал уговаривать меня А. Боровик.

Короче говоря, они меня все-таки уговорили. Точнее, я согласился под давлением воспоминаний о том, что многие корреспонденты, публицисты, писатели, находившиеся в Афганистане, постоянно просачивались на войну, т.е. туда, где шли бои. Делали они это незаметно и очень рискованно.

Взять, к примеру, Александра Андреевича Проханова. Он вроде родился для того, чтобы всегда быть там, где тяжело человеку, и помогать ему духовно. Это и в боях в Афганистане, это и январь 1990 года в Азербайджане (Гянжа, Баку, Карабах), это и Прибалтика и другие «горячие» точки СССР, а затем война в Приднестровье, война в Чечне — и везде он. События августа 1991 года — меня арестовали, а он уже у меня в семье: горе-то какое, надо успокоить близких. Но на это надо иметь мужество (далеко не все генералы позвонили и тем более пришли, как и лидеры КПРФ). Где он только не бывал! В какие переплеты только не попадал! Но Бог миловал — остался жив. А сколько он написал, а сколько еще напишет об Афганистане, о Чечне, о наших воинах!

Наверное, было бы несправедливо, если бы я наложил вето на просьбу А. Боровика.

Позвонил командиру бригады полковнику Старикову. Тот подтвердил, что у них на этой неделе спланировано два перехвата: один в Кунарском ущелье (севернее Джелалабада) и второй — ближе к Парачинарскому выступу. «Вот на второй можно было бы подключить Замолина и Боровика», — заключил комбриг. Оказывается, он уже был в курсе всех вопросов. Коль все и так уже оговорено, я дал добро. И им действительно повезло. Во-первых, караван перехватили, очень удачно — всего лишь два наших воина были ранены. Во-вторых, побывали в настоящем бою. В-третьих, и это главное — остались живы.

Однако бывали в нашей жизни и печальные моменты. Случай, о котором пойдет речь ниже, бесспорно, навсегда остался в памяти всех, кто о нем знал. Это был не перехват каравана и не засада, но родственные по характеру боевые действия, которые назывались «налет».

Налет обычно применялся как способ боевых действий в целях оперативной (в короткие сроки) реализации разведывательных данных по уничтожению небольших банд, пунктов управления, исламских комитетов, складов и других объектов мятежников. Налет применяется также с целью захвата главарей банд, руководителей оппозиции, документов и особо важных видов оружия (пусковых установок и ракет ПВО «Стингер»).

Успешное проведение налета обеспечивалось: наличием точных разведывательных данных об объекте налета; быстротой и скрытностью выдвижения; внезапностью совершения налета; решительностью и стремительностью действий личного состава; четким взаимодействием всех задействованных сил и средств; быстрым выходом в район боевых действий резервных сил для оказания помощи (если это требуется). Но самым главным было то, чтобы подразделение, проводящее налет, само не попало в капкан засады противника. А для этого надо было все господствующие в районе предстоящих действий высоты и другие местные предметы скрытно захватить нашим охранением. Наконец, должна быть гарантированная связь и управление в целом.

В зависимости от характера цели и условий выполнения задачи для проведения налета обычно привлекалось подразделение силою взвода или роты. Для боевых действий создавались: группа захвата, группа огневого поражения и прикрытия и бронегруппа.

Группа захвата могла состоять из пяти — десяти человек и более. Она действовала обычно с одного-двух направлений. В нее назначались физически развитые и решительные солдаты и сержанты, хорошо владеющие оружием и приемами рукопашного боя. Командир взвода (роты), как правило, находился с группой захвата.

Группы огневого поражения (прикрытия) располагались на позиции так, чтобы огнем стрелкового оружия эффективно поражать противника, надежно обеспечивая действия группы захвата.

Бронегруппа оставалась в районе спешивания и была готова быстро выдвинуться и поддержать огнем действия подразделений.

При совершении налетов возможными были два варианта действий. Если группа захвата не обнаруживалась мятежниками, она стремительно выдвигалась как можно ближе к объекту атаки с нескольких направлений. Назначенные командиром солдаты и сержанты скрытно приближались к объекту и снимали часового, после чего группа, по возможности бесшумно, уничтожала противника ножами или огнем стрелкового оружия, захватывала пленных и документы. Произведя налет, все группы по команде командира отходили в заранее намеченный район сбора, где быстро садились на БТР и убывали в свой район (пункт дислокации).

Если не удавалось незаметно приблизиться к противнику, следовало открыть огонь по часовым и объектам налета и, используя складки местности, захватить выгодные рубежи в непосредственной близости от расположения мятежников. После этого огонь переносился в глубину и на фланги с целью недопущения отхода мятежников.

Группа захвата забрасывала объект гранатами, огнем стрелкового оружия и в рукопашном бою уничтожала оставшегося противника, захватив пленных, оружие и документы.

После боя группа захвата, а за ней и группы прикрытия отходили к своим БТРам и следовали на них в назначенный район. Во избежание подрыва на минах, установленных противником на прежней трассе, отход осуществлялся по новому маршруту.

Разумеется, случались и отступления от этих канонов, а отсюда и тяжелые последствия. Но хочу подчеркнуть, что всегда все зависело от степени обученности и натренированности личного состава, его умения выполнять действия в экстремальных условиях и, что особо важно, от твердого и непрерывного управления личным составом со стороны командира, его воли, энергии и смекалки.

Трагедия в Мараваре

Теперь о трагическом случае, который имел место в апреле 1985 года. Я возвращался из поездки в Москву — вызывали буквально на один день, чтобы я на заседании комиссии Политбюро по Афганистану доложил вместе с начальником Пограничных войск СССР генералом армии В. А. Матросовым о ходе создания пограничных войск в Вооруженных Силах Афганистана и состоянии дел с прикрытием афганской госграницы с Пакистаном и Ираном. Отчитавшись и показав политическому руководству, что здесь еще много вопросов и что, даже решив эту задачу, мы не решим афганской проблемы в целом, я сделал акцент на том, что нам надо, наконец, развязать этот узел политическим путем. Мое заключение не вызвало энтузиазма ни у кого из присутствующих. И вообще заседание прошло как-то мрачно.

Я спросил у Сергея Федоровича Ахромеева: «Что происходит?» Он нехотя, коротко ответил: «Да есть тут внутренние обстоятельства...» Потом, подумав, добавил: «Вам надо ехать обратно». Я ответил: «Завтра в пять утра вылетаю в Кабул. Сегодня же как прилетел, весь день протолкался в Генштабе, МИДе и ЦК. Домой еще даже не заглянул». Сергей Федорович изменений в мое решение не внес, но и не высказал одобрения. Видно было, что он получил от министра обороны указание отправить меня обратно уже сегодня. Вероятно, «молодой» министр (шел только третий месяц, как его назначили) хотел, чтобы Афганистан ни на час не оставался без присмотра. Хотя в его бытность не только он сам, но и большая часть оперативной группы через каждые два-три месяца выезжала в Москву на один-два месяца, а иногда и на более длительный период.

Но ничего не поделаешь — пришлось тут же отправиться обратно. Я летел и все думал, что же можно предпринять, чтобы коренным образом изменить положение с Афганистаном и с пребыванием наших войск. Набрасывал себе в тетрадь варианты. Тут зашел полковник Заломин (он тоже, как и некоторые другие офицеры, летал со мной в Москву) и доложил, что звонит генерал-лейтенант Гришин (он оставался за меня в Оперативной группе) и просит к телефону — есть важное сообщение. Соединяюсь. Гришин очень взволнованно докладывает, что неподалеку от Асадабада рота спецназа попала в засаду и вся погибла. Сейчас принимаются меры по эвакуации трупов. У меня внутри все застыло. Совершенно не представляя, как, находясь в самолете и не зная точно обстановки, можно повлиять на ход событий, я ограничился распоряжением готовить два вертолета, небольшую группу офицеров и десантников. Вертолеты и все воины должны иметь полный комплект боеприпасов. Гришин ответил, что предвидел такое решение, поэтому все уже готово. До нашего прилета оставался час. Я провел его в тяжелых думах.

Еще до отлета в Афганистан в качестве руководителя представительства Министерства обороны СССР в этой стране (или иначе — начальника Оперативной группы МО СССР в ДРА) в декабре 1984 года, сразу после смерти Д.Ф.Устинова и назначения на пост министра обороны С. Л. Соколова, у нас был обстоятельный разговор с Сергеем Федоровичем Ахромеевым. Он сказал, что министр обороны очень занят(?!) и поручил ему поговорить со мной по афганским делам, чтобы я имел конкретную ориентацию о нашей линии в этой стране и соответствующих действиях. Я совершенно спокойно отнесся к сообщению, что министр «занят», хотя и понимал, что это сказано умышленно, дабы тем самым подчеркнуть личное отношение ко мне Соколова. Выглядело это смешно: Афганистан для нашей страны (тем более для Вооруженных Сил) был проблемой номер один, а у министра обороны нет времени поговорить с офицером, который туда едет старшим от Министерства обороны! В конце концов, Варенников туда ехал вместо Соколова, а Соколову почему-то Варенникову нечего сказать. Странно очень.

Сергей Федорович Ахромеев тем временем начал подробно разбирать ситуацию в Афганистане на каждом направлении. «Лазили» мы с ним по карте часа два. Естественно, он обращал внимание на особенности. Вот тогда-то он мне и сказал об Асадабаде. В то время стояла там пехотная дивизия правительственных войск, которая совершенно не была способна даже защитить себя. Выше нее по Кунарскому ущелью, в Барикоте (километрах в 70 от Асадабада), стоял один пехотный полк с артиллерийским дивизионом. И еще один пехотный батальон стоял на реке Кунар в Осмаре (это между Асадабадом и Барикотом). Чтобы поддержать дух этой дивизии и в какой-то степени перекрыть поток душманских караванов на этом направлении, было принято решение посадить один батальон нашей 1-й бригады спецназа в Асадабаде. И этот батальон действительно сыграл решающую роль в стабилизации обстановки. Но он, как и пехотная дивизия, существовал словно на острове. К нему по дороге Джелалабад— Асадабад можно было прорваться только с боями. Возили все туда вертолетами, но для этого тоже надо было подготовить и провести целую операцию, чтобы подавить огневые средства душманов. И лишь раз в год проводили операцию с целью проводки колонны машин с запасами для дивизии, нашего батальона, а заодно кое-что везли и населению. Хотя торговцы туда просачивались даже в этих сложных и далеко не безопасных условиях.

Рассказывая об этом направлении, Сергей Федорович подчеркнул, что у него «руки не дошли» все сделать в интересах этого гарнизона (и это вполне понятно — в Афганистане сотни проблем), поэтому я должен был полностью развязать этот узел и не откладывать «на потом». И вот сейчас там такое тяжелое происшествие. А я, к сожалению, еще там даже не успел побывать...

На аэродроме в Кабуле меня встретили мои товарищи, рассказали в общих чертах, что и как произошло. Мы пересели в вертолеты и полетели. Но не прямо в Асадабад, а сначала в Джелалабад, где базировалась наша отдельная вертолетная эскадрилья, пересели на другую пару и лишь потом полетели в Асадабад. Дело в том, что летчики этой эскадрильи имели большой опыт полета по Кунарскому ущелью и были отлично осведомлены, где какие средства ПВО у душманов, и знали особенности захода на посадку и самой посадки на площадке в Асадабаде.

В Джелалабаде, делая, как обычно, винтообразные круги над аэродромом, наши вертолеты набрали высоту три с половиной тысяч метров и, став на курс, двинулись на север. Внизу все было покрыто зеленью и водой. Рисовые чеки, различные плантации, кое-где луга, много камыша. Наконец, «вошли» в Кунарское ущелье. Летели строго над рекой, не очень широкой, но бурлящей и полноводной, с множеством порогов. Чем дальше мы продвигались на север, тем выше становились горы и скалы, особенно по правую восточную сторону. Знаменитый Гиндукуш! А река Кунар брала свое начало где-то в памирских ледниках.

Скалы и вершины гор были значительно выше нашего эшелона полета, поэтому возникало впечатление, будто полет проходит в каменном коридоре. Душманы все время постреливали. Но, видно, это для нас опасности не представляло, так как экипажи на это не реагировали. Второй вертолет летел за нами в пятистах метрах.

В отличие от взлета на аэродромах, где нами создана охранная зона и там мы над охранной зоной винтом набирали высоту, здесь, в Асадабаде, посадка проводилась весьма оригинально. Приблизительно за километр до нашей площадки вертолеты стали резко «оседать», быстро снижаясь. Один из моих товарищей забеспокоился и спросил, не обращаясь ни к кому конкретно: «Что происходит?» А борт-техник спокойно, коротко ответил: «Посадка».

Площадка оказалась рядом с бараками, где размещался наш батальон спецназа. Здесь уже находился командир бригады. Он прибыл еще утром и успел разобраться детально в обстановке. Вначале я предложил пролететь на место трагедии, но комбриг сказал, что все охранение в том районе уже снято, всех погибших собрали и везут на БМП в Асадабад. И добавил:

— Оказалось, что из двадцати девяти человек один все-таки чудом остался жив. Мы его привезли. Это сержант Владимир Турчин. Можно с ним поговорить, но он в очень тяжелом психическом состоянии.

— Где он сейчас?

— Рядом в бараке.

— Он что-нибудь рассказал?

— Да. Он многое рассказал, и, сопоставляя все на местности, я приблизительно набросал картину, которая разыгралась в Мароварском ущелье.

— Так все-таки с ним встретиться или это не целесообразно?

— Я предлагаю прямо сейчас повидаться с ним, а уже в ходе контакта будет видно.

Меня проводили в соседний барак. Буквально через минуту ко мне подвели из темноты помещения воина, одетого в черный или темно-синий хлопчатобумажный комбинезон (видно, его уже переодели). Я поздоровался— он ответил кивком головы. Он весь дрожал. Не просто немного подрагивал, нет, у него дрожало все — лицо, руки, ноги, туловище. Я взял его за плечо, и эта дрожь передалась и по руке мне. Было такое впечатление, что у него вибрационная болезнь. Даже если что-то говорил, то клацал зубами, поэтому старался отвечать на вопросы кивком головы (соглашался или отрицал). Бедняга не знал, что делать с руками, они очень дрожали.

Я понял, что серьезного разговора с ним не получится. Посадил и, взяв его за плечи и стараясь успокоить, стал утешать его, говорить добрые слова, что все уже позади, что надо войти в форму. Но он продолжал дрожать. Глаза его выражали весь ужас пережитого. Он был психически тяжело травмирован.

Мы распрощались. Я вызвал врача и сказал, чтобы его немедленно, с первым вертолетом, отправили в наш Центральный госпиталь в Кабул. Затем, уединившись с комбригом и еще двумя офицерами, мы стали составлять хронику и описание всех действий, которые имели место. А произошло вот что.

За каждой ротой батальона спецназа была закреплена определенная зона, где она, то есть рота, выполняла свои боевые задачи: перехват караванов и переходящих границу банд; отыскание и захват складов с боеприпасами, оружием и т. д. У комбата и самостоятельно у ротных были свои осведомители и доброжелатели из местных жителей, которые за вознаграждение приносили определенные сведения. Как правило, эти сведения подтверждались. А там, где не подтверждались, осведомитель обычно объяснял это изменившимися обстоятельствами, которые от него не зависят.

У командира 2-й роты старшего лейтенанта Иванова тоже были осведомители. На днях один из них встретился с Ивановым в условленном месте и сообщил, что в Мароварском ущелье (оно было подконтрольно Иванову и шло от реки Кунар в районе Асадабада строго на восток к пакистанской границе), в первом из трех расположенных там кишлаков в следующую ночь состоится встреча крупных главарей. Разговор пойдет о захвате Асадабада и уничтожении в нем советского и афганского гарнизонов.

Командир роты немедленно доложил об этом командиру батальона. Они обсудили план действий. Решили, что рота с этой задачей справится самостоятельно. Но средства батальона, в частности, артиллерийская и минометная батарея, были готовы поддержать действия роты. Поскольку времени для подготовки было мало, командир роты ограничился инструктажем о плане и порядке действий. Определена группа захвата огневой поддержки и блокировки ущелья: четыре поста по три-четыре человека займут позиции на высотах справа и слева по ущелью (два при входе в ущелье, два — на уровне кишлака, который будет атаковаться); группа бронетехники и резерва остается на левом берегу после перехода через реку в районе брода (относительно Асадабада ниже по реке).

С наступлением темноты рота переехала на БМП через реку на левый берег, сосредоточилась в условленном месте и выслала вперед четыре поста. Когда два первых поста стали на своих высотах справа и слева у входа в ущелье — рота подтянулась к ущелью и стала ждать доклада двух других. Около трех часов ночи эти посты доложили, что позиции заняты и что все вокруг тихо, но осмотром в бинокли ночного видения обнаружено у последнего дома кишлака небольшое движение (что конкретно разобрать было сложно).

Получив донесения от всех постов, что они заняли позиции и, следовательно, ущелье сблокировано, ротный с группой захвата двинулся вперед. Надо было пройти около трех километров. Приблизительно в 4.00 они были у первых домов. Осмотр помещений и дворов показал, что они брошены. Начали прочесывать все остальные, а последний дом окружили и ворвались, думая, что главари собрались именно здесь (тем более что посты отмечали какое-то движение). Однако нигде ни одной души и никаких признаков жизни. Уже рассветало. Вдруг кто-то обратил внимание ротного на дорогу, по которой вдалеке в дымке тумане маячила группа людей, уходящая на восток в сторону границы, но на пути было еще два кишлака.

Командир роты сделал вывод, что это именно те самые главари, которые должны быть схвачены. Принимается решение — преследовать.

Когда подошли к следующему кишлаку, уже совсем рассвело. Начали прочесывать дворы. Рота расползлась по селению. Вдруг справа и слева с высот начали бить сразу несколько крупнокалиберных пулеметов. Все солдаты и офицеры выскочили из дворов и домов и рассыпались вокруг кишлака, ища убежище где-то у подножия гор, откуда шла интенсивная стрельба. Это была роковая ошибка. Если бы рота укрылась в этих саманных домах и за толстыми дувалами, которые не пробиваются не только крупнокалиберными пулеметами, но и гранатометом, то личный состав мог бы вести бой и сутки, и больше, пока не подошла бы помощь.

В первые же минуты был убит командир роты и разбита радиостанция. Это внесло еще больший разлад в действия. Личный состав метался у подножия гор, где не было ни камней, ни кустика, которые бы укрыли от свинцового ливня. Большая часть людей была перебита, остальные ранены.

И тогда душманы спустились с гор. Их было десять — двенадцать человек. Они посовещались. Затем один забрался на крышу и стал вести наблюдение, двое ушли по дороге в соседний кишлак (он был в километре), а остальные начали обходить наших солдат. Раненых, набросив им на ступню ноги петлю из ремня, волоком подтаскивали ближе к кишлаку, а всем убитым делали контрольный выстрел в голову.

Приблизительно через час двое вернулись, но уже в сопровождении девяти подростков в возрасте десяти — пятнадцати лет и трех больших собак — афганских овчарок. Предводители дали им определенное наставление, и те с визгом и криками бросились добивать наших раненых ножами, кинжалами и топориками. Собаки грызли наших солдат за горло, мальчишки отрубали им руки и ноги, отрезали носы, уши, распарывали животы, выкалывали глаза. А взрослые подбадривали их и одобрительно смеялись.

Через тридцать-сорок минут все закончилось. Собаки облизывались. Два подростка постарше отрубили две головы, нанизали их на кол, подняли, как знамя, и вся команда остервенелых палачей и садистов отправилась обратно в кишлак, прихватив с собой все оружие погибших.

А в это время сержант Турчин сидел в зарослях камыша по уши в воде. Здесь застал его первый обстрел. И он, инстинктивно ища защиту, а также наблюдая, что вокруг происходит, решил укрыться в камыше, в готовности вступить в бой вместе со всеми. Но бой не состоялся. Состоялся отстрел незащищенных наших воинов, а затем жуткая казнь недобитых.

В середине дня прибыла наша бронегруппа. К исходу дня — резерв батальона и комбат. А утром начали вывозить убитых и изуродованных.

Не так давно мне посчастливилось случайно повидаться с бывшим сержантом Турчиным. Так сложились обстоятельства, что я не смог поговорить с ним обстоятельно, о чем я очень сожалею. Но надеюсь еще встретиться с ним и прояснить некоторые детали.

А меня в то время и сейчас больше всего интересует — как и где похоронены погибшие, что сделано для оказания помощи их близким и родным? Думаю, отыщу каналы, чтобы до конца высветить трагедию Мароварского ущелья.

Тогда же, когда мы восстанавливали эту трагедию, я спросил у комбрига:

— Что еще конкретно сделано, кроме того что собрали и вывезли всех убитых и спасли сержанта?

— Будем отправлять всех погибших в Ташкент. Это подготовлено.

— Это ясно. А что еще предпринято, в частности, в отношении мятежников?

— Пока ничего.

Я прямо из Асадабада отдал распоряжение на Центр боевого управления армии о снаряжении боевых самолетов с задачей — сегодня полностью уничтожить кишлак, в котором укрылись душманы. И хотя он находился в километре от госграницы, я подтвердил свое решение и добавил, что буду находиться в Асадабаде до тех пор, пока не увижу и не услышу действия нашей авиации.

Действительно, через три часа после поставленной задачи эскадрилья бомбардировщиков нанесла мощный удар по кишлаку и разнесла осиное гнездо в прах. А месяца через четыре офицер нашего разведывательного центра предложил мне встретиться и поговорить с одним афганцем-торговцем из Асадабада.

Встреча состоялась на нашей советской площадке Кабульского аэропорта, что, безусловно, произвело впечатление на собеседника. Беседа велась втроем — в роли переводчика выступал офицер разведцентра.

Разговор начался с того, что торговец сделал подробное представление о себе и своих близких. Зовут его Магомед, и он своим именем гордится. Отец его похоронен в Кабуле. А сейчас в столице проживает его дядя — родной брат отца. Как выяснилось, об этом он сказал неспроста, потому что сразу за этим сообщил, что на дочери его дяди женат министр энергетики ДРА Пактин (я его прекрасно знал) — знай, мол, с кем имеешь дело. Потом добавил, что его два брата тоже заняты, как и он, торговлей. Один — в столице Пакистана Исламабаде, второй — в Мазари-Шарифе.

Надо иметь в виду, что во время войны торговцы занимались куплей-продажей не только различных товаров, но и различной информации. Фактически обычно они для разведок являлись хорошим информационным каналом. Что интересно — изворотливые и весьма смышленые торговцы умудрялись одновременно работать на несколько разведок, причем работали «добросовестно» и без зазрения совести. Так было всегда и везде, а на Ближнем и Среднем Востоке в особенности.

Вот и мой новый знакомый, говоря обо всем этом, дал мне понять, что он для меня может представлять особую ценность. В свою очередь, и я в конце встречи прозрачно ему намекнул, что мы будем рады, если господин Магомед будет поддерживать дружеские связи с нашим офицером. Имелось в виду разведчиком.

В ходе беседы Магомед посетовал на войну, что она уносит его большие выручки. Не о гибели безвинных людей говорил, а сокрушался о своей выручке, хотя в любые времена на войне в самом выгодном положении всегда оказывались торговцы и мародеры, правда, после политиков, которые своей жизнью вообще не рисковали. Вот и мой собеседник в этой всеобщей громадной беде, где людей убивают, как баранов, где действительно в прямом смысле течет кровь, а в жару она на броне и на камнях не застывает так быстро, как в стужу, — в этом тяжелом дыхании войны он не улавливал трагичной ноты, как не замечал и крови. Это его не интересовало. Он озабочен был лишь утраченной возможностью получить побольше денег.

Ну, ладно — то была война и перед нами делец, который до мозга костей проникся одной страстью — деньги! И она заслонила у него все. Но ведь сейчас у нас в России войны нет, и Чечня, пусть временно, но перестала взрываться, хотя и шевелится, как и весь Северный Кавказ. Войны в России нет, а людей убивают, и помногу. Войны нет, а людям привили нравы того торговца: одна дума — о деньгах. Правда, только часть общества полностью поглощена стремлением, как им урвать еще, переделить еще раз уже дважды в государственном масштабе переделенное народное имущество. А вторая часть думает, как выжить: товаропроизводитель — как бы не обанкротиться и чтобы его не проглотили «акулы»; рабочий, крестьянин, ученый, педагог, врач, воин и т. п. — как бы не умереть, найти источник поддержать свою семью; пенсионер и даже ветеран Великой Отечественной войны, доведенный до отчаяния, не знает, где раздобыть хотя бы минимум денег на лекарства, которые сегодня достигли бешеных цен. Да и продовольствие — тоже. До 2000 года ежедневно цены даже на самые необходимые для жизни человека продукты только прыгали вверх. В 1994 году они взлетели вместе со взлетом цены доллара по отношению к рублю почти в два раза, а после 17 августа 1998 года — в четыре, а кое-где и в пять раз. Но если доллар как-то сумели «охладить» и заставили его вернуться хоть и не в первоначальное положение, но сползти со своего «пика», то цены вслед за этим отнюдь не снизились. Они лишь слегка заморозились, а потом «тихо-мирно» вновь поползли вверх.

А самое главное — за эти десять лет появилось новое племя людей, подобных моему афганскому знакомцу, для которых выручка и деньги превыше всего.

Так совпало, что тогда, к моменту нашей встречи с Магомедом, мы в течение мая 1985 года провели мощную Кунарскую операцию. И мне было интересно услышать от этого торговца его впечатление об этой операции. Зная склонность афганцев к преувеличению, особенно когда они хотят сделать приятное собеседнику, я не очень-то доверял его рассказу, даже когда он «заводил» себя и впадал в состояние аффектации. Однако же старался извлечь из этого мини-спектакля рациональное зерно для себя.

Торговец сказал, что ни моджахеды, ни пакистанцы-военные, ни он и его друзья по торговле ничего подобного не только не видели, но и не могли себе даже представить, хотя сам он — человек с большой фантазией. По его словам выходило, что «исламские комитеты», которые стояли над полевыми командирами, и сами полевые командиры — главари отрядов и их штабы — все, предназначенные для руководства моджахедами, в Кунарском ущелье были перебиты и в незначительных количествах сбежали в Пакистан. Были также уничтожены все склады с оружием и боеприпасами, причем не только непосредственно в Кунарском ущелье от Джелалабада до Барикота, но и в выходящих в него других малых ущельях, как, например, в ущелье Печдара.

Потом он подробно обрисовал картину по каждому району.

Я все больше и больше проникался к нему доверием, потому что он называл такие фамилии и приводил такие факты, которые действительно имели место. Он говорил, что особо эффективным, оказывается, было наше решение не обстреливать те кишлаки, куда местные жители не пускали банды мятежников. И на самом деле перед началом операции ко мне на командный пункт приходила группа старейшин из одного небольшого ущелья, где находилось четыре кишлака, с просьбой не обстреливать их. Я дал согласие, но в свою очередь сам поставил условие: в кишлаках не должно быть ни одного моджахеда и чтобы со стороны их кишлаков не было ни одного выстрела. Кроме того, в случае, если правительственным или советским войскам, совершая маневр, придется проходить по их ущелью и кишлакам, то не должно быть никаких столкновений. Они согласились и заверили, что все будет выполнено. Я попросил их, чтобы они такую же работу провели и с другими их соплеменниками и соседями. Они пообещали, правда, не очень уверенно. Что же касается кишлаков на восточном берегу Кунара (т. е. ближе к границе с Пакистаном), то, по их мнению, это было делать бесполезно.

Этот факт мирного отношения к местным жителям был воспринят афганцами весьма положительно. И торговец, рассказывая об этом, совершенно не привирал.

Закончив повествование обо всей Кунарской операции, он вдруг переключился на событие, произошедшее в Мароварском ущелье. Вначале он сказал, что в это время сам лично был в Асадабаде, где у него имеется два дукана (магазина), и что он только привез из Пакистана дополнительно товар.

— А как, где и на чем ты переехал госграницу?— спросил я.

Торговец удивленно посмотрел на меня, потом на офицера-переводчика и невозмутимо ответил:

— То есть как где? Там же, где и все, кто едет на машине, — по основной магистрали Исламабад— Джелалабад. У меня большая крытая машина. Старенький «мерседес», но надежный. Уже служит много лет.

— Но ведь там пограничные посты с обеих сторон?! — воскликнул я. — Я же бывал там и сам все видел.

— Верно, посты есть. Если я еду из Исламабада, то вначале я проезжаю пакистанский пост, а затем афганский. Всегда так было, и так, надеюсь, и будет, слава Аллаху.

— И что же — совершенно беспрепятственно? — Я уже стал говорить с напряжением.

Заметив это, он спокойно ответил:

— Я не знаю, что вы имеете в виду, но те и другие пограничники проверяют у меня документы, затем я им плачу по сложившимся тарифам, они заглядывают в кузов, сверху, снизу — не везу ли я кого-нибудь, и затем я еду дальше. Правда, когда на пограничный пост приезжают какие-нибудь начальники, то мы поодаль выжидаем, когда они уедут. По маршруту меня обычно останавливают еще в двух-трех местах и отбирают немного продуктов или керосина. А так все нормально.

— Мы отвлеклись от главного. Давайте продолжим.

И Магомед подтвердил, что действительно на базаре в Асадабаде прошел слух, будто в одном из кишлаков должны были собраться главари отрядов моджахедов из ближайших районов и разработать под руководством исламского комитета план уничтожения воинских частей правительства и Советской Армии в Асадабаде. Однако слухи надо тщательно проверять. Они довольно часто подтверждаются, а иногда их распространяют специально, в расчете спровоцировать необдуманные действия. Так произошло и с Мароварским ущельем.

— Ваших туда заманили в засаду, а осведомитель, который работал на «шурави», исчез. Думаю, его убрали, т. е. убили моджахеды», — заметил торговец. А потом рассказал о возмездии, которое постигло организаторов провокации: — Ведь у нас все делается во имя Аллаха милостивого, милосердного. А он, Аллах, к убиению неверных не призывает. Сура 109-я Корана говорит: «У вас — ваша вера, и у меня — моя вера!» А 186-й параграф второй суры Корана говорит: «И сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается с вами, но не переступайте, — поистине, Аллах не любит преступающих!» И хоть Аллах милостивый и прощающий, но здесь налицо преступление — моджахеды преступили закон: они сами спровоцировали ваших к выступлению, сами организовали им западню, сами их перестреляли, а раненых и беззащитных зверски добили. Это претит исламу. И когда прилетели самолеты и уничтожили их кишлак и тех, кто преступил, то люди восприняли это как справедливое возмездие. Тем более что старики, женщины и маленькие дети были давно выведены на территорию Пакистана, т. е. они заранее готовили боевые действия.

Насколько эта информация была достоверна, судить было трудно. Не исключено, что торговец все это высказал, чтобы потрафить мне и закрепиться в моих глазах как ценный осведомитель. Но нельзя исключить, что многое соответствовало действительности, особенно по Кунарской операции.

Операция в Кукаре, Лурках.

Проведение операции в провинции Кунар, которая простирается вдоль границы с Пакистаном от Памира на юг до провинции Джелалабад, явилось крупным событием и в жизни афганского народа, и в деятельности их Вооруженных Сил, и в деятельности нашей 40-й армии. Эта операция заняла особое место в истории Афганистана не только по своему размаху и масштабу, не только по количеству привлеченных сил и средств с обеих сторон, но главным образом по методам и ее итогам. В результате этой операции можно было свободно ездить по дороге Джелалабад—Асадабад—Асмар и даже в район Барикота, хотя до этого в течение нескольких лет это было совершенно исключено (моджахеды пропускали только торговцев).

Но Кунарской операции предшествовали другие события.

По просьбе Б. Кармаля (а он это делал, обращаясь к маршалу С. Л. Соколову, который руководил Оперативной группой МО СССР в ДРА, или непосредственно в Москву— к руководству страны!) в течение 1984-го и в первой половине 1985 года по всей стране были проведены значительные меры военного характера, в результате которых, по его логике, можно было ожидать серьезных изменений к лучшему. Однако этого не случилось, а даже наоборот — противостояние усилилось.

В декабре 1984 года перед тем, как выезжать в Москву для доклада об организации работ по созданию погранвойск Афганистана, я побывал в 5-й мотострелковой дивизии, которая базировалась в основном районе Герата и Шинданда провинции Герат, но сфера ее оперативной ответственности фактически распространялась на все провинции ДРА, которые граничили с Ираном.

Дивизия проводила плановую операцию по разгрому базового района мятежников в горном районе Луркох провинции Фарах. Эта база имела исключительное для моджахедов значение на иранском направлении, тем более что здесь располагался один из центров подготовки душманов.

Командир дивизии генерал Г. П. Каспирович принадлежал к числу наиболее способных. Находясь фактически в отрыве от главных сил армии, он умело организовывал жизнь и боевую деятельность своих частей, правильно взаимодействовал с правительственными войсками и государственными органами и держал постоянно на прицеле все бандформирования, расположенные в его зоне.

Вот и сейчас боевые действия по захвату базы мятежников в Луркохе Каспирович провел по законам военного искусства, проявив при этом немало творчества. Внезапными ночными ударами с разных направлений ему удалось захватить все основные высоты в этом горном массиве и обеспечить контроль над всей местностью, как на подступах к входу в ущелье, которое разрезало горы — скалы на две части (кстати, от основного ущелья в стороны отходили ущелья поменьше), так и над горами. Поэтому с утра под прикрытием артиллерийского огня удалось разминировать все подступы, а затем, подавив противника огнем артиллерии и ударами авиации, он ввел главные силы. Перебив всех сопротивляющихся и захватив пленных, Каспирович прекрасно выполнил поставленную задачу, причем с нашей стороны во всей операции погибло три человека: один был убит снайпером, второй подорвался на мине душманов, третий сорвался со скалы и разбился в ущелье во время ночных действий по захвату высот.

Тактика действий по овладению горными массивами и находящимися внутри них базами противника весьма поучительна. В том числе и способы овладения пещерами, которые как снаружи, по периметру всего горного массива, так и внутри ущелья были заполнены мятежниками и запасами оружия, боеприпасов, продовольствия. Интересно, что в пещерах находились не только зерно, мука, рис, жиры, консервы (говядина), соль, чай, сахар, но и уже готовые хлебные лепешки, которые иногда были сложены целыми горками и хранились месяцами, а некоторые даже годами, причем не портились. В некоторых семьях, отправляя сына на войну, мать пекла лепешку, делила ее на две равные части и одну отдавала сыну в поход, а вторую заворачивала и прятала до его возвращения в отчий дом. И когда сын возвращался с войны, мать доставала вторую половину лепешки, которая как бы сохраняла ему жизнь, и сынок съедал ее.

База мятежников в Луркохе была весьма необычна. Вначале нам попадались клочки обработанной земли, где выращивалось все — от овощей до пшеницы. Затем шли учебные поля, где проводились занятия по огневой подготовке (стреляли из всех видов стрелкового оружия до гранатометов включительно), по тактике, саперному делу (установка и снятие противопехотных и противотанковых мин, фугасов, зарядов). Далее шла тюрьма. Она представляла собой отрытый на глубину четырех метров ров шириной до пяти и длиной около пятидесяти метров. В ров спускалась массивная глинобитная лестница. Внизу справа и слева выработаны ниши — камеры приблизительно два на три метра. В каждой камере были цепи, на которые сажались заключенные (как собаки) и кандалы. Лицевая сторона закрыта решеткой из толстого металлического прута. В решетке дверца. В торце рва-тюрьмы находилась большая, почти на ширину рва, ниша-«зал», где были расставлены и разложены различные орудия пыток, начиная от плеток, палок, цепей для ударов и кончая ножами, большими ножницами, топорами, металлическими штырями и мощными клещами, а также мангалом, на котором раскаляли эти клещи и, возможно, штыри. Сверху по периметру, примерно в двух метрах от рва, была построена толстая, трехметровой высоты саманная стена, на каждом углу которой возвышалась небольшая башня для охраны. Тюрьма испускала зловоние. Видно, ею пользовались активно, но в то время мы никого в ней не застали.

Затем шли саманные казармы, где находился скорее всего переменный состав, т. е. те, кто проходил здесь обучение. Постоянный состав располагался за ним. Помещение для командования и иностранного советника было обособлено. Отдельно стояла комната для обрядов и кухня-столовая, сооруженная у небольшого проточного озерца, которое подпитывалось мощными родниками. От этого озерца тянулись многокилометровые гибкие цветные резиновые шланги, они поднимались даже вверх, на скалы, и в некоторые пещеры. Этот дар природы обеспечивал им жизнь.

Мы с интересом осмотрели одну из пещер. Кстати, пока туда забирался, думал, что сердце выпрыгнет из груди: такие «прогулки» человеку, которому перевалило за шестьдесят, тем более который привык к утренним упражнениям и ходьбе только по горизонтали, оказались весьма сложными. Отдышавшись, мы с комдивом осмотрели все «апартаменты» моджахедов. Очевидно, это было место для складирования трофеев, ибо здесь было все.

Осмотрели мы и жилье иностранного советника, который, кстати, как и командование базы, как сквозь землю провалился: то ли их не было на день боя, либо они имели потайную тропу в скалах, которую знали только они. К нашему удивлению, здесь оказалось достаточно много книг на английском и французском языках.

Когда операция была завершена и мы вышли из ущелья, комдив приказал все подорвать и заминировать. Наверное, шестое чувство подсказывало мне, что мы делаем ошибку, осматривая пещеру и все помещения. Саперы вроде бы осмотрели все это и кое-где сняли «сюрпризы», однако это было сделано довольно бегло. Нам не следовало проявлять ухарства и ходить по пещерам. Хорошо, что все обошлось.

Для меня представляла интерес и вторая часть операции — уничтожение банды, которая гнездилась неподалеку от Луркоха — в долине реки Фарахруд. Пойма реки была широкая, но наполнение русла было незначительным, поэтому река выглядело чахло, хотя брала начало в Бамиане. Кстати, все реки Афганистана, за исключением Амударьи и Кунара, берут начало в ледниках Бамиана, высота которых 4500 метров. Это для страны главный водяной источник.

Поскольку Фарахруд временами очень сильно истощается, местные жители в километре от русла создали систему керизов (колодцев), которые отрывались глубиной три-четыре метра (а иногда и глубже) и через каждые 50—100 метров на одной линии. Внутри под землей эти колодцы соединялись и образовывали целую систему водоснабжения в несколько километров. По дну этой системы вода текла круглый год.

Мятежники использовали систему керизов в своих военных целях. Поэтому войска были вынуждены выбивать их из этих убежищ, для чего были разработаны соответствующие методы. Конечно, проводить такие действия мы не обязывались при вводе наших войск. Но вынуждены были отыскивать и уничтожать базы моджахедов, так как они являлись источником пополнения действующих и нападающих на наши гарнизоны и охраняемые объекты банд.

Как уже говорилось, к 1984 году обстановка в Афганистане не улучшалась. Однако, желая сделать уже тяжелобольному в то время министру обороны Дмитрию Федоровичу Устинову приятное, руководитель Оперативной группы МО СССР направлял в его адрес ободряющие донесения. Вот одно из них:

«Министру обороны СССР
Маршалу Советского Союза
товарищу Устинову Д. Ф.

Докладываю

Военная обстановка в результате проведения целого ряда операций против контрреволюционных сил заметно улучшилась. За пять месяцев проведено 85 операций, из них 51 совместная 40-й армии и частей афганской армии и 34 самостоятельных исключительно афганскими силами.

Особенно большое значение для улучшения военной обстановки имели Панджшерская операция и боевые действия в Герате...

В ходе боевых действий в Панджшерской и Андарабадской долинах и севернее противнику нанесено серьезное поражение. Ликвидирована его основная база...

Захваченные нашими войсками 18.05.84 г. в Панджшере секретные документы позволили раскрыть и ликвидировать широкую агентурную сеть ИОА, существовавшую в Кабуле (в центральном партийно-государственном аппарате, в том числе в СГИ, Царандое и Минобороны) и других районах страны...

В мае и особенно в июне с. г. увеличилось количество выходов на переговоры бандформирований с готовностью признать правительство ДРА, прекратить вооруженную борьбу и сдать ряд бандгрупп (в Панджшере и Андарабе без учета бандформирования главаря Джумахана (700 чел.). Сдалось 8 бандгрупп общей численностью около 600 мятежников...

В настоящее время, в соответствии с утвержденным Вами решением, в долинах Панджшера и Андараба проводятся мероприятия по закреплению государственной власти. Оказано воздействие в этих целях на руководство ДРА для активизации его работы...

В последнее время противник проявляет активность на юго-востоке и юге страны, в районе Хоста, провинциях Кунар, Кандагар, на отдельных участках коммуникаций.

С учетом этого, кроме Панджшера и Андараба, в настоящее время проводятся боевые действия войск в районе Хоста (25-я пд, 666-й полк «к», 2-я пгбр), в районе Кандагар (70-я омсбр, 15-я пд и 466-й полк «к» 2-го пгбр), в районе Фараха (21-я мпбр с 4-й трб), в районе Гуриана, западнее Герата (17-я пд с 5-й трб).

В ближайшее время начнут боевые действия в районе Джелалабад—Асадабад в провинциях Нангархар и Кунар— 66-я омсбр, 11-я и 9-я пд.

Продолжается также перекрытие возможных маршрутов движения караванов и бандгрупп из Пакистана силами трех батальонов спецназа...

40-я армия продолжает оставаться решающим фактором в стабилизации обстановки в ДРА, несет на себе основную тяжесть борьбы с контрреволюцией...

Армия боеспособна. Боевые действия в Панджшерской и Андаробадской долинах показали способность войск армии и авиации решать боевые задачи в сложных горных условиях на высотах 4—5 тыс. метров, в зонах ледников без специального снаряжения (в чем, кстати, никакой необходимости не было: и без ледников хватало забот. — Авт.).

Личный состав действовал самоотверженно и мужественно. Подавляющее количество боевых действий авиацией выполнялось на малых высотах. Хорошие боевые качества подтвердили самолеты-штурмовики СУ-25...

Действия войск позволяют сделать некоторые выводы по дальнейшему улучшению их боевой подготовки и техническому оснащению не только 40-й армии, но и Вооруженных Сил в целом...

С министром обороны ДРА т. Кадыром и начальником Главпура т. Садеки проведено несколько индивидуальных бесед. В них подчеркивалась необходимость более активной деятельности и регулярных выездов в войска для анализа результатов боевых действий, принятия мер по повышению их эффективности, по усилению политико-воспитательной работы с личным составом, борьбе с дезертирством и оказанию другой необходимой помощи соединениям и частям афганской армии...

Маршал Советского Союза
С. Соколов

Июнь 1984 года».

Какой вывод напрашивается из этого донесения? Видно, один: все развивается нормально, мятежников бьют в «хвост и гриву», власть везде утверждается, и в целом скоро можно говорить и о завершении «стабилизации» обстановки. Но фактически было далеко не так, а даже наоборот. Особо надо сказать об операции в Панджшере.