Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 5/Часть 7/Глава 4

Содержание

Глава IV

Обстановка в Афганистане усложняется

Хитрые ходы Ахмад Шаха в Панджшере. Командармы 40-й армии. Командир полка Л. Рохлин — драматическое восхождение. Яркие личности наших войск . Насаждаемые «Оргядра» — уродливая форма власти. Кунарская операция. Падения и взлеты в боях за Джавару. Руцкой — афган¬ский саксаул. Парад победителей.

Как уже сообщалось, в центральном аппарате ДРА было много осведомителей, внедренных туда оппозицией, были они и в Генеральном штабе Афганской армии. Естественно, планы проведения операций правительственными войсками, и тем более операций с участием войск 40-й армии, были главным объектом их внимания. Они очень умело и своевременно передавали все сведения лидерам оппозиции и важнейшим полевым командирам, в том числе Ахмад Шаху, который базировался на Панджшерском ущелье и севернее. Этот главарь имел отличную разведку. Она ему, в частности, и доложила точные сроки проведения операции в Панджшере, данные о силах и средствах правительственных войск, которые будут привлечены к боевым действиям, и в общих чертах все то, что решено задействовать от 40-й армии. Поняв, что принять бой с такой силой, которую решили применить против его отрядов, — дело опасное, он пошел на хитрость: оставив незначительное, но очень активное и кочующее (для создания видимости больших сил) прикрытие, главные силы и все без исключения население Панджшера (а это несколько десятков кишлаков) он решил увести на север, используя перевалы в ледниках.

Замысел Ахмад Шаха стал известен нашей разведке. Начальник Главного разведывательного управления доложил об этом Н. В. Огаркову, тот вызвал меня, и мы втроем начали обсуждать, как лучше поступить: начать операцию раньше отвода отрядов Ахмад Шаха или вообще отказаться от военных действий в Панджшере. Не затрагивая самолюбие С. Л. Соколова, решили, что все это должны будут ему докладывать наши разведчики, но в настоятельной форме. Через пару дней поступило сообщение, что Сергей Леонидович объявил: «Операция будет проводиться в установленные сроки. Никуда Ахмад Шах не уйдет — это сам Ахмад Шах распространяет такие слухи».

Мы забеспокоились: если Ахмад Шах уйдет, то удар придется по пустому месту. Петр Иванович Ивашутин получил от начальника Генштаба распоряжение, чтобы начальник разведки 40-й армии и генерал-разведчик в Оперативной группе доложили официально, что противник уходит из Панджшера. Так что если будет проводиться операция, то она может быть обречена. К сожалению, Сергей Леонидович не прислушался к тому, что ему докладывалось. Не прислушался к этому и главный координатор боевых действий генерал В. А. Меремский. В итоге проведенная двухчасовая авиационная подготовка, затем почти полуторачасовой артиллерийский огонь, вслед за этим еще один удар авиации и, наконец, атака оказались бессмысленными. Наступающие части, пронизав все ущелье, не встретили никакого сопротивления. Не было и трупов, не было и пленных, не было и населения. Тогда решили преследовать противника в направлении ледников. Но и здесь мятежников не оказалось.

А хитрый и умный Ахмад Шах Масуд вывел свои отряды и население не назад, на север, а наоборот — вперед, на юг, в районы Ниджраб, Чарикар, Хост-о-Ференг. В зеленую, хорошо обжитую зону. И выводил он их ночами по соседним ущельям и только им известным тропам.

Этот случай, конечно, не украшал ни Оперативную группу Минобороны, ни командование 40-й армии того времени. Кое-кто посмеивался над способностями наших военных руководителей. Но ради справедливости надо отметить, что Ахмад Шах долгое время водил за нос разведчиков КГБ и в итоге обвел вокруг пальца — пообещал с ними заключить договор, но в последний момент отказался. Да и то, что Ахмад Шах постоянно пасся в афган¬ском Генштабе (как и другие шпионы), наше КГБ тоже не украшало — контрразведчики должны были пресечь все это. В этой «знаменитой» Панджшерской операции «заслуги» Министерства обороны и КГБ СССР были приблизительно равные.

Несомненно, у нас проводилось немало успешных боевых действий, и командиры, которые их организовывали, оказывались на высоте. Но общая обстановка в стране к лучшему все-таки не менялась.

Один из таких положительных примеров эффективного ведения операции описывается в докладе начальника Главного управления боевой подготовки Сухопутных войск (А.Ляховский. «Трагедия и доблесть Афгана», с. 286):

«...Отмечается некоторое улучшение в организации и ведении боевых действий, в применении авиации и артиллерии. Примером хорошо продуманных и спланированных боевых действий является операция, проведенная в районе Искаполь в июне с. г. В ходе нее была разгромлена крупная группировка мятежников (убито 70 моджахедов, захвачено три миномета, три ЗГУ, 4 ДШК, свыше 50 мин и большое количество боеприпасов к стрелковому оружию). Наши подразделения потерь не понесли. Большая заслуга в этом командира полка подполковника Л. Я. Рохлина».

Командир полка Л. Рохлин — драматическое восхождение

В связи с тем, что в донесении упоминается Рохлин, хочу подробнее рассказать об этом человеке, используя высказывания других людей и опираясь на свои собственные наблюдения.

Лев Яковлевич Рохлин — кавалер четырех боевых орденов, человек необычной судьбы, один из рыцарей афганской войны. Он, пожалуй, единственный командир полка, которого после снятия с должности в Афганистане спустя несколько месяцев назначили командовать вновь полком. Представляли к званию Героя Советского Союза, но не присвоили — получил орден Красного Знамени.

Л. Рохлин попал на афганскую войну в конце 1982 года. Командовал 860-м мотострелковым полком, располагавшимся в излучине реки Кокча, в пяти километрах восточнее Файзабада (провинция Бадахшан). Участвовал во многих боевых операциях против отрядов вооруженной оппозиции. Отличался решительностью, смелостью и находчивостью. Однако в апреле 1983 года был снят с должности командира полка и направлен с понижением в другой полк. А случилось это так.

Поступила развединформация о скоплении мятежников в крепости, расположенной недалеко от Коран-о-Муджана. Командование 40-й армии решило нанести по ним авиационный удар, а для проверки его результатов послать 2-й мотострелковый батальон 860-го мотострелкового полка и афганский батальон Царандоя. Л. Рохлин попытался убедить руководство не посылать этот батальон, так как он находился в Бахараке, в отрыве от главных сил, снабжение его осуществлялось с большими трудностями, и в тот момент не было создано необходимых запасов горючего. Ситуация осложнялась еще и тем, что почти половина батальона была задействована для выполнения другой задачи. Но приказ был продублирован в довольно жесткой форме. Тогда командир полка решил сам возглавить боевые действия батальона по проверке результатов авиационного удара.

Преодолев сопротивление мятежников и выдвинувшись по Джармской долине к Коран-о-Муджану, наши воины обнаружили, что в крепости нет ни убитых, ни раненых, ни живых. Вообще никого. Авиабомбы в цель не попали. На обратном пути наши подразделения сами попали под сильный перекрестный огонь моджахедов. Дело в том, что занимавший господствующие высоты и прикрывавший наши подразделения батальон Царандоя вдруг неожиданно снялся с занимаемых позиций и поставил тем самым 2-й мотострелковый батальон полка в крайне тяжелое положение. Часть машин отстала. И тогда командир полка, чтобы спасти людей, решил в невыгодных для себя условиях не продолжать бой. Он приказал взорвать отставшие машины, а остальным отходить в направлении Бахарака. В результате батальон понес незначительные потери, а Л. Рохлин, по решению маршала С. Л. Соколова, был понижен в должности и оказался на должности заместителя командира 191-го отдельного мотострелкового полка в Газни.

В этом полку он воевал достойно. В январе 1984 года командира 191-го отдельного мотострелкового полка В.Голунова отдали под суд за трусость. Л. Рохлина вновь назначили командиром полка. При нем полк действовал, как правило, результативно. Однако наиболее удачными были его боевые действия по захвату базы мятежников в районе уездного центра Ургун (провинция Пактия) в октябре 1984 года. Эта операция стоит того, чтобы о ней рассказать немного подробнее.

От советских войск в операции принимали участие 191-й омсп, 345-й опдп и 56-й одшбр. Руководил боевыми действиями заместитель командующего 40-й армией генерал В. П. Дубынин. Главная цель операции заключалась в уничтожении баз и складов моджахедов. Информацию о них выдавал лично министр государственной безопасности ДРА Наджиб (как потом оказалось, вся информация была недостоверной — ни одной базы на ее основе обнаружить не удалось). В связи с тем, что район боевых действий был буквально нашпигован минами, подразделения выдвигались вне дорог. В качестве проводников выступали боевые вертолеты, которые одновременно осуществляли огневую поддержку и вели разведку.

Операция, возможно, так бы и закончилась безрезультатно, если бы Л. Я. Рохлин не обратил внимание на то, что из района, расположенного несколько в стороне от направления действий наших войск, по вертолетам неоднократно велся огонь из крупнокалиберных пулеметов. Командир полка отдал приказ выдвигаться в этот район. Перевалив через горы, советские солдаты обнаружили крупную базу моджахедов, информация о которой ранее отсутствовала. Л. Рохлин решил не атаковать базу, а блокировать ее, выдвинуть артиллерию и уничтожить. Когда на складах начали рваться снаряды, мятежники решили разбегаться, попадая под огонь стрелкового оружия. Внезапность и стремительность действий 191-го омсп полностью деморализовали моджахедов, и они не оказали существенного сопротивления. В считанные часы база мятежников была полностью уничтожена, все ее сооружения взорваны. Задача была выполнена без потерь. Полк захватил большое количество оружия и боеприпасов. Одних только реактивных снарядов — более 150 тыс. штук. Для Л.Я.Рохлина это была последняя операция, так как потерпел катастрофу вертолет, на котором он облетал район боевых действий. Командир полка остался жив, но у него оказались переломаны ноги, позвоночник и т. д. Долгое время он лечился в кабульском и ташкентском госпиталях. Заключение врачей было однозначным: уволить из рядов Вооруженных Сил. Но Л. Рохлин не мыслил себя без армии. Ему удалось добиться изменения формулировки заключения.

Затем он отлично командует 75-й мотострелковой дивизией в Нахичевани (Азербайджан), после чего становится командиром 8-го гвардейского Сталинградского корпуса в Волгограде.

На парламентских выборах в 1995 году руководитель партии «Наш дом — Россия» Черномырдин, дабы привлечь избирателей, включает в первую тройку списка кандидатов блока заслуженного авторитетного генерала Льва Яковлевича Рохлина. Благодаря Рохлину блок «Наш дом— Россия» сумел преодолеть пятипроцентный барьер. Но став депутатом и руководителем Комитета по обороне, Лев Рохлин не только не стал плясать под дудку Черномырдина—Шохина. Наоборот, он выступал вразрез установкам НДР, но во имя интересов народа и в первую очередь Вооруженных Сил и военно-промышленного комплекса России, чем создавал немало сложностей и для некоторых государственных структур, в частности, для руководства Вооруженных Сил России. Как известно, Ельцин совершенно не был заинтересован в укреплении Вооруженных Сил страны (во всяком случае все его действия говорили именно об этом). Скорее был заинтересован в их максимальном разрушении. Естественно и все ведущие государственные органы проводят эту же линию. В этом особо преуспевает Министерство финансов. Грубейшим образом попирая все законы, в том числе Федеральный закон «О бюджете на 1998 год», оно выделяет денег ровно столько, чтобы армия и Военно-Морской Флот прекратили свое существование не сразу, а «вымирали» бы постепенно. Выступая 11 декабря 1998 года в Государственной Думе, министр обороны РФ маршал И. Д. Сергеев (даже он!) заявил, что на 1 ноября 1998 года Вооруженные Силы России профинансированы всего на 39 процентов от того, что им положено на год. Причем бюджетом было предусмотрено только 60 процентов всей потребности Вооруженных Сил. К тому же наш военный бюджет в 15 раз меньше бюджета США.

Солдаты голодают, носят шинели, которые остались в запасе со времен войны. Офицеры месяцами не получают денежное содержание и вынуждены ходить к частникам прирабатывать грузчиками, сторожами. А кто не может унижаться — стреляются. Некоторые воруют. Только в Московском военном округе за 10 месяцев 1998 года было осуждено за кражу 178 офицеров. Если в Вооруженных Силах Советского Союза где-то за что-то осудили одного офицера, так это было неслыханным чрезвычайным происшествием. А здесь в одном округе осуждены почти две сотни офицеров. Это ли не признаки разложения армии?!

Вот как раз против всего этого и выступил Лев Яковлевич Рохлин. Поэтому многим и стал неудобен. Но он был абсолютно прав. И когда Рохлин создал народное движение «За спасение армии, военно-промышленного комплекса и военной науки», это всколыхнуло Россию. Тогда Л.Рохлина и убили. Убили подло, предательски. Но дело его и созданное им движение живут. И мы надеемся, что Виктор Иванович Илюхин, которому народ вручил это движение, поведет его верным путем.

Конечно, пока все мы находились в Афганистане, ни один из нас, в том числе и Рохлин, не мог предвидеть такого развития событий.

В период с 1985 по 1989 годы в Афганистане было проведено несколько особо важных операций. На мой взгляд, они стали ключевыми, так как оказали решающее значение на принципиальное изменение военно-политической обстановки в ряде провинций и в стране в целом.

Если с 1980 по 1984 годы я в Афганистане бывал от случая к случаю, то с начала 1985 года стал здесь уже своим человеком. И было официально объявлено, что я являюсь руководителем представительства Министерства обороны СССР — начальником Оперативной группы МО. Другими словами, принял «наследство» от маршала Советского Союза С. Л. Соколова и генерала армии С. Ф. Ахромеева. Сергей Леонидович руководил здесь Оперативной группой до осени 1984 года, а Сергей Федорович — несколько меньше — до 1983 года. Его функции на один год были возложены на генерал-полковника В. А. Меремского.

Конечно, за этот период (1980—1984 гг.) сделано было многое. Создана солидная инфраструктура для стотысячной армии. Войска обжили свои военные городки, аэродромы и другие объекты. Наша армия имела хорошие арсеналы, склады, базы (в том числе хорошую госпитальную базу, в первую очередь для полевой хирургии и борьбы с инфекционными заболеваниями, особенно с гепатитом и малярией). Имелась надежная система управления. Штабы и вообще все органы управления были обустроены. Разведка всех видов пустила глубокие «корни». Но самым главным были два фактора. Первый — 40-я армия приобрела значительный боевой опыт, и на этой базе была создана система подготовки и ведения боевых действий, боевого дежурства и поддержания постоянной боевой готовности. Второй фактор — это Вооруженные Силы Афганистана. К 1985 году они уже полностью определились не только по численности и структуре, но и по методам их подготовки и применения. Кстати, в Вооруженные Силы ДРА, в отличие от других стран, в частности Советского Союза, США и т. д., входили: армия (включая и ВВС), МВД со своими войсками «Цорандой» и МГБ со своими органами.

Таким образом, главные параметры жизни и боевой деятельности нашей 40-й армии и Вооруженных Сил Афганистана были определены и утвердились, были налажены системы обеспечения. Естественно все требовало совершенствования. Это объективное требование касалось и быта войск, и системы материального, и особенно медицинского обеспечения. Но главным было совершенствование методов подготовки и ведения боевых действий, в чем себя особенно проявили генералы: И. Родионов, В. Дубынин, Б. Громов, Г. Кондратьев, А. Сергеев, Г. Пищев, В.Кот (последний был командующим ВВС 40-й армии). Многое в этой области сделали такие командиры дивизий, как Каспирович, Учкин, Исаев (позже попал в автомобильную катастрофу — как странно, в Афганистане выжил, а на Родине в мирное время — погиб), Миронов, Барынкин, Слюсарь, Андреев. А при вводе наших войск в Афганистан большой вклад внесли Рябченко, Кузьмин, Степанов.

Как уже говорилось: и Тараки, и Амин, и новое правительство Кармаля наделало немало ошибок в области земельной и водной реформ, в отношении к религии и ее служителей, в решении проблемы положения женщины в обществе, что в целом негативно сказалось на отношении народа к правительству. Казалось бы, надо пересмотреть свою политику, поправить ошибки, извиниться перед народом. Но это не только не последовало, а стало «продавливаться» еще более настойчиво. Мало того, к этому добавились резкие и неуклюжие военно-политические действия, в чем повинен не только руководящий состав Афганистана, но и советские дипломаты, советское военное командование и представительство КГБ в Афганистане.

Насаждаемые «Оргядра» — уродливая форма власти

Речь идет о насильственном насаждении в уездах, волостях и провинциях органов власти, безоговорочно подчиненных Кабулу. С этой целью проводились операции по «очистке» от душманов целых районов. Затем туда завозилось «Оргядро» (организационное ядро, кстати, термин взят у наших военных), в состав которого входили все начальники администрации этого субъекта, начиная от руководителя. Как правило, все они являлись членами НДПА. Для обеспечения устойчивости безопасности этого органа в его распоряжении были подразделения «Цорандой» МВД, органы МГБ, иногда части правительственных войск. Для стабилизации обстановки на некоторое время оставались даже части 40-й армии.

Как это воспринималось населением? Отрицательно.

Во-первых, все народы Афганистана, каждое племя, род привыкли к свободе и независимости. Они сами выбирают руководителя на джире (сборе) из числа наиболее авторитетных, мудрых, прославленных в бою. Выбирают вождя (главу), которому подчиняются беспрекословно. Но они никогда не покорятся тому, кого им навязывают. Тем более если они его видят впервые (а именно так часто и бывало).

Во-вторых, операция, которая проводилась по «очистке» района от душманов, не должна была затрагивать интересы местного населения. А она как раз-то и затрагивала. Не территории, где проводилась операция, нередко в роли душманов выступали местные жители. Дело в том, что все афганцы привыкли охранять свои земли — кишлак, род, племя. Для этих целей у них имеется боевое оружие. И никто без их разрешения не имеет права приходить на их землю, тем более с оружием. Таким образом в районе, где проводилась операция по «очистке» ее от бандформирований, часто таких банд фактически не было, а мужское население, коль к ним идут с пушками и танками, становились на защиту своей земли.

В-третьих. К примеру, посаженное Кабулом в «очищенном» провинциальном центре «Ядро» начинает функционировать. Но само оно, без опоры на население, ничего не могло сделать. Поэтому поневоле вынуждено было создавать различные исполнительные структуры, привлекая в них местных жителей. Питая к этому правительству патологическую ненависть, эти работники естественно саботировали, занимались проволочкой, а кое-где проявляли открытое неповиновение властям. Но самое главное — начинался «отстрел» представителей этого «Ядра». Отстреливались и силы охраны. Отсюда сама жизнь здесь оказывалась на штыках. Такое положение не устраивало никого— ни «Ядро», ни его охрану, ни тем более народ.

А возможно ли было все это разрешить мирным путем? Несомненно. Для этого правительству следовало войти в контакт с авторитетами соответствующей провинции (уезда или волости), оговорить все вопросы о власти, составить договор, который бы отражал интересы населения этой провинции (уезда, волости), а также интересы центральной власти, избрать или подтвердить избрание главы (в провинции — губернатора), определить состав правительства, оговорить, какие и в каком количестве будут присутствовать на территории субъекта вооруженные формирования и т. д. Если бы этими проблемами занялись сразу (кстати, уже в 1987 году именно этим и занимались), то проблем больших не было бы.

Сейчас вспоминая в деталях то время, я просто удивляюсь близорукости Б. Кармаля — ведь сам афганец прекрасно должен знать народ, его традиции, общественные и моральные устои, неписаные законы, взгляды на различные общественные явления и как политик государственного масштаба должен и обязан был проводить политику с учетом этих особенностей. А делалось все наоборот. Ведь ошибки Тараки и Амина были видны. Казалось бы, учти все это. Но нет! Он не только продолжает эти же ошибки, но и увеличивает их насаждением «Оргядер».

Да и наши советчики и советники тоже хороши. Ведь все всё видели. Но чувствовалась какая-то скованность, все шло по однажды накатанной дорожке. Хотя нужен был взгляд трезвого, смелого реалиста, имеющего свое мнение.

Конечно, в связи с этим в мой адрес могут быть высказаны критические замечания: хорошо, мол, сейчас, сидя в московской квартире, распекать тех, кто в суровых условиях Афгана старался, как мог, сделать все возможное. Верно, согласен. И я никого не могу обвинить в злом умысле. Но то, что можно простить солдату, лейтенанту, капитану и даже полковнику, — совершенно непростительно генералу. Генерал — это уже государственный деятель (печально, что не каждый из них это понимает), и он обязан уметь анализировать, масштабно предвидеть то, что ожидает от нас народ при выполнении нами своего долга.

Или то, что докладывает рядовой чиновник, и то, что докладывает государственный деятель на уровне посла и посланника ЦК КПСС. Вот что, например, пишут советский посол Табеев и политический советник при ЦК НДПА Ломоносов в Москву руководству страны:

«...В последнее время Б. Кармаль в своей практической работе стал более решительно проводить линию на дальнейшее укрепление единства партии, устранение имеющихся недостатков в деятельности партийных и государственных органов.

Дважды на заседании Политбюро ЦК НДПА, в особенности при обсуждении вопроса о ходе выполнения комплексного плана по борьбе с контрреволюцией, Б.Кармаль обращал внимание руководства ДРА на необходимость жесткого, непримиримого отношения к тем, кто не выполняет директив партии и правительства по развертыванию организаторской и политической работы в массах, по укреплению и расширению государственной власти в уездах и волостях.

Выступление Б. Кармаля на открытом расширенном заседании Совета Министров ДРА вызвало широкий положительный отклик актива партии, патриотически настроенной части руководителей и госаппарата страны. Многие афганские товарищи в беседах с нами высказывают свое положительное отношение к такой решительной постановке важных задач революционного строительства, выражают надежду, что их реализация существенно улучшит работу партийного и государственного аппарата, будет способствовать созданию условий по укреплению единства НДПА...

Табеев, Ломоносов

Декабрь 1983 г.».

А что наши военные? Они действовали приблизительно в унисон этому донесению. Ведь «раздрая» между нашими представительствами вроде не должно быть. Но в этом-то и беда. Разногласия, конечно, могут быть, и даже по принципиальным вопросам. Должны быть деловые дискуссии, в итоге которых побеждает не упрямство, а доказательные, убедительные аргументы.

Читая же подобного типа донесения о расширении и укреплении государственной, т. е., так сказать, «народной» власти в провинциях, волостях, уездах, невольно вспоминаешь статью Сталина «Головокружение от успехов», написанную в марте 1930 года.

Вот некоторые ее фрагменты (т. 12, с. 192—195):

«...Теряется чувство меры, теряется способность понимания действительности, появляется стремление переоценить свои силы и недооценить силы противника, появляются авантюристические попытки «в два счета» разрешить все вопросы...»

Действительно, у некоторых наших представительств в Афганистане вместе с Кармалем тоже вырисовывалось такое же желание — «в два счета» насадить везде свою власть и жить припеваючи.

Между прочим, Сталин, говоря о колхозном движении, подчеркивал:

«...Эта политика опирается на добровольность колхозного движения и учет разнообразия условий в различных районах СССР. Нельзя насаждать колхозы силой (выделено мной. — Автор.). Это было бы глупо и реакционно. Колхозное движение должно опираться на активную поддержку со стороны основных масс крестьянства».

Вот и власть в провинциях Афганистана, конечно, нельзя было насаждать с пушками и танками. Власть должна опираться на поддержку народа. Но этого не произошло. И если у нас в колхозном движении были перегибы и они были связаны со стремлением ускорить процесс коллективизации, что противоречило объективным законам развития, то в Афганистане насаждение «Оргядер» было вообще антинародно, но проводилось повсеместно, и поэтому повсеместно эта власть была инородна и совершенно не имела поддержки населения. Вообще «Оргядро» было уродливой формой власти. И лишь с приходом Наджибуллы и объявлением политики национального примирения в провинциях появились ростки мирной жизни.

Каюсь, я тоже в период 1980—1984 годов заблуждался. Непосредственно боевых действий в это время не организовывал и не проводил, а 10—12-дневные наезды позволяли только в общих чертах познакомиться с обстановкой в стране. Лишь в конце 1984 года, когда мы с генералом армии В. Матросовым начали организовывать пограничные войска Афганистана, жизнь афганского народа, его дух и нравы мне уже стали ближе и яснее.

В январе и феврале 1985 года параллельно с общей координацией действий нашей 40-й армии и Вооруженных Сил Афганистана мне надо было детально ознакомиться с дислокацией, обеспеченностью, обстановкой и характером боевых действий нашей и афганской армий. Поэтому на полеты и поездки уходило почти все время, но без этого было нельзя.

В марте 1985 года состоялось что-то вроде моего боевого крещения. Было это так. Находясь в своем кабинете в штабе армии, где у меня тоже было свое рабочее место, я разбирал свои дела. Вдруг заходит взволнованный командарм генерал-лейтенант Л. Е. Генералов и докладывает: только что переговорил с Главным военным советником Г.И.Салмановым, и тот сообщил, что в Панджшерском ущелье окружена пехотная дивизия правительственных войск, которую сейчас мятежники Ахмад Шаха уничтожают.

— Соберите всех основных начальников в центре боевого управления, — скомандовал я.

— Уже дал команду, — ответил Генералов.

— Соедините меня с генералом армии Салмановым.

Связь работала, как часы.

— Григорий Иванович, — говорю я Салманову, — мне известно в общих чертах, что происходит в Панджшерском ущелье. Скажите, вы с министром обороны Афганистана уже приняли какое-нибудь решение?

— Сейчас этим занимаемся...

— Есть ли у вас, в этой окруженной душманами дивизии, авианаводчики и корректировщики артиллерийского огня, чтобы можно было ударить нашей авиацией и артиллерией и помочь?

— Нет, таких специалистов там не имеется.

— А координаты особо опасных целей у вас есть?

— Координаты на две-три цели имеются.

— Прошу вас, прикажите срочно передать их в центр боевого управления 40-й армии — я сейчас иду туда. Одновременно минут через 10—15 определитесь, кто из руководства советнического аппарата — человека три-четыре — полетит со мной в Панджшер, имея с собой средства связи. Всё.

В центре боевого управления уже все бурлило. Данные по обстановке в Панджшере были собраны. Связь с окруженной дивизией — я переговорил с нашими советниками — устойчивая. Медлить было нельзя.

После недолгих консультаций и обсуждений я объявил решение, которое сводилось к следующему: массированными ударами авиации и артиллерии полностью подавить огневые точки выше и ниже по ущелью относительно окруженной дивизии; уничтожить цели, которые даны Главным военным советником; высадить вертолетами десант в составе усиленного батальона от 103-й воздушно-десантной дивизии, тем самым поднять моральный дух дивизии; ударом мотострелкового полка 108-й мотострелковой дивизии с юга по ущелью деблокировать афганскую дивизию и разгромить бандформирования мятежников, предпринявших действия по окружению.

В соответствии с решением были отданы все распоряжения.

Уже через 30 минут начались массированные удары артиллерии (в основном 108-й мотострелковой дивизии, которая стояла при входе в Панджшер) — и не только по группировкам мятежников севернее и южнее окруженной дивизии, но и по высотам восточнее и западнее дивизии, где тоже господствовали банды душманов, несомненно, имеющие средства ПВО типа ДШК и Эрликон. Эти средства уничтожались с целью обеспечить пролет наших самолетов и вертолетов.

Через 45 минут начались штурмовые действия нашей авиации, которая базировалась на аэродроме Баграм (подлетное время от аэродрома до цели 7—10 минут). Эти действия продолжались 30 минут. Затем опять открыла огонь артиллерия, не «занимая» коридора пролета воздушного десанта. Транспортные вертолеты с десантом приступили к его высадке, а боевые, барражируя в районе высадки, подавляли обнаруженные цели.

Через два часа после принятия решения полк 108-й мотострелковой дивизии своими передовыми подразделениями завязал бои с бандами на юге Панджшера и стал захватывать ближайшие высоты при входе в ущелье.

Управление было четкое, а действия войск — исключительно оперативны. У частей 40-й армии выработалась мгновенная реакция на опасность, поскольку чем быстрее оказывалось давление на противника, тем меньший ущерб ему удавалось нанести нам, тем больше жизней было сохранено.

Я вызвал для своей группы в шесть человек вертолет на площадку штаба армии и вылетел в район боевых действий. Со мной хотел лететь командарм Л. Генералов, но я его отговорил, попросив остаться в центре боевого управления армии и управлять боевыми действиями.

Мы летели в паре: наша группа на транспортно-боевом вертолете, за ним шел вертолет боевой, получивший задачу поражать средства ПВО, открывающие огонь по первому вертолету. Когда мы стали подходить к площадке, где должны были высадиться, с земли сообщили: идет интенсивный обстрел душманами всего района из минометов, и кроме того, на нашей площадке догорает вертолет, который сел перед нами: душманам удалось его подбить. С земли добавили: «Пусть это вас не смущает — площадка позволяет приземлиться еще одному вертолету».

С командиром экипажа договорились, что еще до касания шасси земли он откроет дверцу, и мы без трапа выпрыгнем на грунт. Я прыгнул вторым, и неудачно — приземлился не равномерно на обе ноги, а в основном на левую (раненную еще на Висле в 1944 году). Нога подкосилась, и я упал, но быстро поднялся и побежал с площадки к ближнему дувалу — оказывается, шел обстрел не только из минометов, но и все простреливалось из пулеметов. Несколько шагов-прыжков, и я преодолел небольшой ручеек и сразу оказался у дувала, вдоль которого шла траншея, отрытая в полный рост (в полный профиль — если говорить военным языком). Оказавшись в траншее, я наблюдал, как остальные, выпрыгнув вслед за мной из вертолета, бежали тоже в этом направлении. Вертолет, тут же взмыв, пошел на базу (мы условились, что он придет за нами по команде). Кстати, оказалось, что все, кто прыгал после меня, тоже почему-то падали. Ко мне сразу подошел старший от нашей группировки, начальник оперативного отдела армии полковник Зинкевич. Толковый, энергичный и умный офицер, с отличными организаторскими способностями и твердым характером. Когда еще в штабе армии принимались решения на эти действия и возник вопрос — кому от 40-й армии возглавить действия наших войск, в том числе авиации, то Зинкевич сказал: «Разрешите мне». Заместитель командующего армии в это время находился далеко от Кабула, начальник штаба армии тоже был в отъезде. Оставалось отправляться в Панджшер только ему. Командарму бросать командный пункт было нельзя — у него и так было много забот. Понимал это и Зинкевич, но вызвался он не потому, что так сложилась обстановка, а потому что он лучше других понимал свой долг и берег свою честь.

Зинкевич представился и предложил пройти на командно-наблюдательный пункт.

— Подождем немного. Надо, чтобы мои собрались и адаптировались, — ответил я.

— Да они, по-моему, уже собрались. Непонятно только, почему они, выпрыгнув вслед за вами, тут же все падали?

— Что уж тут непонятно? Начальник упал — и остальные за ним тоже должны падать. Вот это настоящее уважение или хорошо развитый подхалимаж. А как же иначе? Если бы кто-то не упал, что можно подумать? Я бы, конечно, подумал, что это неуважение к старшему...

У Зинкевича брови вначале удивленно поднялись, а затем он, как и все стоящие возле нас, расплылся в улыбке. Я посмотрел на всех — просто зоопарк: все, как один, «толстяки» — под стегаными куртками или шинелями бронежилеты, лица грязные, многие не бриты, на голове каски. Глядя на них, я сам не выдержал и от всей души расхохотался. А они, глядя на меня, — тоже, но уже по другой причине: видать, подействовали те «выводы», которые я сделал от падения.

Если бы кто-то глянул на нас со стороны, то подумал бы, что все нуждаются в осмотре психиатра: кругом все грохочет, свистят пули и осколки, а они хохочут. У нормальных так, наверное, не бывает? Да нет! Как раз именно у нормальных именно так и бывает: в самую критическую, тяжелую минуту надо сказать то, что сразу снимет все напряжение.

Зинкевич пошел по траншее вперед, мы за ним. Командно-наблюдательный пункт был оборудован на северной окраине кишлака Бараки. Обзор был удовлетворительный, полковник докладывал с показом на местности, а там, где не видно, то по карте, что позволило разобраться в обстановке быстро и детально. Мы начали готовить решающий бой.

Схватка началась утром. А во второй половине дня мотострелковый полк 108-й дивизии все-таки прорвался и деблокировал части афганцев. Стрельба же из всех видов оружия с обеих сторон то утихала, то вновь разгоралась до остервенения. И так в течение всего дня.

Наконец, когда обстановка начала стабилизироваться, мы набросали рабочий план дальнейших действий совместно с афганцами. По всему было видно, что афганские друзья не хотели бы опять оставаться один на один с Ахмад Шахом. Они были крайне заинтересованы в присутствии наших войск. Учитывая, что здесь этот вопрос не решить, я до наступления темноты вылетел в Кабул и с вертолетной площадки сразу отправился в Генштаб Афганской армии. Там вместе с Главным военным советником генералом армии Г. И. Салмановым стал убеждать начальника Генштаба в том, что в Панджшере советским войскам делать нечего, там должны стать гарнизонами только правительственные войска. Мы договорились, что когда завершится этот эпизод и будет закончена подготовка к проведению полномасштабной операции в Панджшере (а она штабом армии уже подготовлена), то командарм вместе с заместителем министра обороны ДРА проведут эту операцию. Так и случилось. Однако операцию проводил уже генерал И. Н. Родионов.

Позже, когда все улеглось, я поставил вопрос: «А зачем нам вообще Панджшер? Нужен ли он или можно было бы на каких-то условиях договориться с Ахмад Шахом о том, что он пойдет на определенные уступки по части основной дорожной магистрали (не будет обстреливать), а мы выведем советские и афганские войска и станем гарнизонами при входе в ущелье? Вначале эта идея не была воспринята. Однако потом, разобравшись, пришли к выводу, что нам действительно нечего соваться в Панджшер, ничего мы там не оставили и никакого влияния на общую военно-политическую обстановку в стране он не имеет. Другое дело, что там родина и место базирования Ахмад Шаха и его отрядов. Но его отряд — это местные жители. Они в конце концов имеют право жить на своей земле. И мы пришли в Афганистан не покорять этот народ, а помочь ему успокоиться, покончить с междоусобицей, стабилизировать ситуацию в стране и жить мирно. Другое дело — нападения на колонны, следующие по магистралям Термез— Кабул, или угрозы в адрес центральной власти. Но, во-первых, для того и существуют переговоры, чтобы устранить все эти трения, и, во-вторых, чтобы Ахмад Шах не разросся в непреодолимую силу, надо перекрыть караванные пути из Пакистана в Панджшер, по которым переправляются оружие, боеприпасы и т. п., вплоть до французских врачей и журналистов, даже женщин.

На этом, пожалуй, и закончилась эпопея с Панджшером, начатая еще в 1980 году. Удалось сохранить многие жизни, а главное — начала действовать правовая основа, силовые же факторы стали уходить в тень. Откровенно говоря, для Ахмад Шаха Панджшер был нужен не только потому, что он там родился, имеет корни родства и признан вождем, но и по экономическим причинам. В верховьях этого ущелья, там, где оно подходит к провинции Бадахшан в районе Сарысанга, (южнее и восточнее) разрабатывается лазурит. Это редкий ценный поделочный камень. Имеет темно- и светло-синюю, фиолетовую и зеленовато-голубую окраску. Из лазурита также изготавливается ультрамарин — краска удивительной синевы. Этот синий камень, хоть и строгий и холодный, удивительно притягивает взор человека.

Естественно, в планах Ахмад Шаха лазурит играл не последнюю роль. Он его потихоньку разрабатывал. И хотя лазуритовые копи находились в районах, где Гималаи поднимались до 4,5 и даже 6 тысяч метров и представляли собой самое примитивное производство (были данные, что там работали пленные афганцы, находившиеся в положении рабов), но доход казне Ахмад Шаха давали значительный. Для переброски лазурита в Пакистан он имел и тайные, известные только ему и ограниченному кругу лиц караванные пути, выходящие к истокам реки Инд и Гилгит (кстати, эта река берет начало там же, где и река Кунар).

Время показало, что решение в отношении района Панджшера и лично Ахмад Шаха было принято правильное. И если кто-то сейчас еще считает, что зря мы не уничтожили этого лидера, то он глубоко заблуждается, как заблуждался и в то время, когда всячески подталкивал меня к его ликвидации. Помню, как во время одного из послед¬них (до завершения вывода наших войск) посещений Кабула председателем КГБ В. А. Крючковым у нас с ним разговор фактически свелся в основном к этой проблеме. Естественно, Наджибулла нажимал на Крючкова (да он и без нажима приехал из Москвы с этим заданием), а последний — на военных. Поскольку сам Владимир Александ¬рович Крючков человек деликатный, да и ведомство у него другое, он взял с собой «пробойника» — назначенного вместо него на должность начальника Первого Главного управления (внешняя разведка) КГБ генерала Л. Шебаршина. На эту тему у нас с последним состоялся нелице¬приятный разговор в резиденции КГБ, а затем был продолжен и во время поездки по Кабулу — Владимир Александрович решил посетить некоторые афганские предприятия, в том числе авторемонтный завод. Так вот, Крючков ходил с группой афганских и наших товарищей, осматривал, беседовал с ними, а мы с Леонидом Шебаршиным отставали и, чтобы никто не слышал, выясняли отношения. Несомненно, он говорил не от своего имени.

— Ведь это же, — горячился Шебаршин, — откровенное предательство — оставлять Ахмад Шаха, а самим уходить. Это все равно, что набросить петлю на шею Кабулу, а второй конец отдать главарю — когда хочешь, тогда и затягивай.

— Не надо сгущать краски и преувеличивать опасность,— парировал я. — Это во-первых. Во-вторых, афганской армии, органам МГБ и МВД Афганистана надо же когда-нибудь действовать?! Вот и пришло это время. Мы обязаны их вдохновить и мобилизовать, а не подстраиваться под хныкающие просьбы некоторых руководителей. В-третьих, надо выполнять свои решения.

— Вопрос стоит прямо: смогут или не смогут Вооруженные Силы Афганистана гарантированно защитить главную магистраль Термез— Кабул и в первую очередь Саланг? — спрашивал Л. Шебаршин и сам же отвечал: — Я считаю, что не смогут. Ахмад Шаху достаточно в одном месте перехватить дорогу — и миллионный город, а вместе с ним и власть в Афганистане обречены. Сейчас нельзя рисковать и проводить какие-нибудь эксперименты.

— Какие эксперименты? — возражал я. — Вы и все те, кто рьяно поддерживает высказанную вами линию, просто не знаете истинного положения дел. Конечно, Наджибулле и его соратникам лучше бы и дальше «загребать жар чужими руками». Но пусть он это делает, наконец, своими руками. Возникает резонный вопрос: «Что мы здесь, в Афганистане, делали почти десять лет?»...

— Вот именно, — перебил меня Шебаршин, — десять лет проторчали и даже не смогли уничтожить Ахмад Шаха...

— Извините, но этот упрек вам надо отнести в свой адрес и КГБ в целом, — в свою очередь перебил его я. — Задача 40-й армии — это стабилизировать обстановку в стране, а с января 1987 года — вместе с государственными органами проводить политику национального примирения, а не разжигать вражду и отстреливать авторитетов афганского народа. Вы сегодня совершенно не представляете возможности и способности Вооруженных Сил Афганистана. За эти десять лет мы не только предпринимали усилия по оказанию помощи народу и правительству Афганистана в значительной стабилизации обстановки (кстати, мы бы добились большего, если бы не вмешались США), но и создавали новую сильную армию, новые Вооруженные Силы в целом. Если говорить только об армии, то это современная военная организация государства Среднего Востока. Здесь и пехота, и артиллерия, и ракетные части, и бронетанковые войска, и части специального назначения «Командос», и военно-воздушные силы. Все они имеют то же вооружение, что и наша армия. Мало того, весь офицерский состав армии — это выпускники военных училищ и академий, т. е. они имеют в основном высшее образование и практику обучения и воспитания личного состава, подготовки и ведения боевых действий. Конечно, афганской армии далеко до Советской Армии. Но ее надо сопоставлять с теми, с кем ей приходится бороться. А это ее соотечественники. Они такие же, как и наши афганцы, только более фанатичны (лучше обработаны) и материально заинтересованы — им хорошо платят. Но это компенсируется вооружением и численностью. Поэтому проливать слезы, что они, наши афганские друзья, обречены, нельзя. Нет для этого оснований! Нам надо всем вместе подтолкнуть их на решительный поступок — полностью взваливать на свои плечи судьбу Афганистана. А мы их не бросим — поможем оружием и материально, и тогда здесь будет полный порядок.

Несмотря на, казалось бы, ясные и обоснованные наши позиции (изложенным выше обоснование не ограничивалось, я приводил много примеров, когда афганцы самостоятельно, без нашего участия, успешно решали боевые задачи), руководство КГБ СССР, солидаризируясь с МИДом, считало, что надо сначала покончить с Ахмад Шахом и лишь после этого можно говорить о полном выводе наших войск. Однако мы твердо и последовательно держались своих позиций и настоятельно просили, чтобы Женевские соглашения были выполнены в намеченный срок.

Время показало, что мы были правы.

Кунарская операция

Вопрос о подготовке и проведении крупной операции в провинции Кунар (точнее, в главном Кунарском ущелье и во всех основных его отрогах) поднимался еще в начале 1985 года. Уже после разговора с Сергеем Федоровичем Ахромеевым, когда он в беседе перед моим отъездом в Афганистан обратил особое внимание на этот район, я усвоил, что здесь сделано очень мало, а направление весьма ответственное — за грядой гор находился Пакистан, откуда постоянно шастают караваны с оружием, боеприпасами и бандформирования. И если в районе непосредственно Асадабада (где впадает река Печдара в Кунар, стоит большой кишлак) и несколько южнее наш батальон спецназа, который здесь дислоцировался, что-то делал по перехвату караванов, то севернее, в районе Осмара, и далее на север к Барикоту — еще и «конь не валялся». Мятежники чувствовали себя вольготно, и государственная граница для них существовала лишь символически. Ранее боевую операцию по ликвидации банд и складов с оружием здесь проводили в 1984 году, но только южнее Асадабада.

Учитывая, что для проведения крупномасштабной операции достаточных данных не было, мы решили максимально активизировать разведку. Одновременно офицерский состав частей изучал местность. Чтобы не было утечки о предстоящей операции, было объявлено, что занятия проводятся для того, чтобы офицеры знали условия проведения боевых действий вдоль всей восточной, южной и юго-восточной границы Афганистана.

В марте план проведения операции в Кунаре послали на утверждение в Москву, и к апрелю у нас все было готово. Однако меня вызвали в Москву с докладом о состоянии дел. Вернувшись, я включился в разбирательство трагедии в Мароварском ущелье. Сроки проведения операции были перенесены.

К этому времени сменился командующий 40-й армией. Генерал-лейтенант Е. Генералов улетал в Москву принимать в Солнечногорске Центральные курсы Министерства обороны «Выстрел», а ему на смену на пост командарма прилетел генерал И. Родионов с Дальнего Востока, где тоже командовал армией, и весьма успешно.

Коль речь зашла о командующих 40-й армией, необходимо о каждом из них сказать. Думаю, что я не ошибусь по принципиальным вопросам.

На мой взгляд, самое тяжелое бремя пало на плечи первых трех командармов.

Первым командармом был генерал-лейтенант Ю. В. Тухаринов. На момент назначения его командующим армией он занимал должность первого заместителя командующего Туркестанского военного округа. Генерал Ю. В. Тухаринов получил задачу развернуть армию (т. е. отмобилизовать ее части), ввести ее в Афганистан и встать гарнизонами в соответствии с предписанием нашего Генерального штаба. Читатель, надеюсь, может себе представить, какой огромный объем работы надо было выполнить, чтобы разрешить эти проблемы. Он их разрешил успешно. И хотя Тухаринов был в должности командарма непродолжительное время, он оставил о себе хорошую память.

Вторым командармом стал генерал-лейтенант Б. И. Ткач. Это был уже опытный генерал, в деле руководства армией не новичок, но такой армией и в таких условиях вообще никто еще не командовал. Ткач — тоже. И хотя боевые действия частей армии начались еще при его предшественнике, но основной вал пришелся на Ткача и заменившего его В. Ф. Ермакова. Генерал Ткач фактически был «перво¬проходцем» всех крупномасштабных операций, а также обустройства наших войск в Афганистане. Дело было очень сложное, но он справился со своими задачами.

Настоящий шторм моря я видел на северном и западном берегу полуострова Рыбачий в годы моей там службы. Представьте, как подходящие к берегу огромные валы накрывают один другой. А на их гребнях кое-где громадные бревна, очевидно, сброшенные с верхних палуб лесовозов, мотаются и переворачиваются, как спички. Все в зоне одного километра от берега кружится как в водовороте. И вдруг в такое бушующее море бросается человек...

Вот в таком бушующем «водовороте» принимал 40-ю армию генерал-лейтенант Виктор Федорович Ермаков. В крайне короткие сроки надо было все изучить, понять, предвидеть возможное развитие событий, чтобы безошибочно принимать решения и твердо управлять ситуацией. Ряды армии несколько увеличились — отпор мятежникам надо было давать достойный, и генерал Ермаков это сделал успешно. Приобретя прекрасный боевой опыт, он после этого умело командовал Центральной группой советских войск в Чехословакии, затем — Ленинградским военным округом, а на завершающем этапе службы был авторитетным заместителем министра обороны по кадрам.

Генерал-лейтенанту Леониду Евстафьевичу Генералову, который принял армию от Ермакова, конечно, надо было удержать захваченную инициативу частями 40-й армии. И с этой задачей он справился. Особо успешно вел боевые действия в провинциях. Лично являясь храбрым и энергичным человеком, он мотался по всему Афганистану, побывал во многих переплетах, рискуя своей жизнью. И, несомненно, это положительно сказалось на ходе боевых действий.

Ему на смену прибыл генерал-лейтенант Игорь Николаевич Родионов. Удивительно, но факт: в период 1972—1974 годов оба они командовали полками в Прикарпат¬ском военном округе, т. е. были в моем подчинении. Игорь Николаевич Родионов прекрасно командовал мотострелковым полком подчиненной округу 24-й «железной» мотострелковой дивизии (отличился с этим полком на учениях министра обороны А. А. Гречко), а Леонид Евстафьевич Генералов отлично командовал мотострелковым полком 128-й мотострелковой дивизии, который стоял в Ужгороде. Они встретились в Афганистане как братья и как братья распрощались.

Главной заслугой Родионова было внесение во все процессы жизни и деятельности армии строгой, четкой системы, которая позволила максимально эффективно использовать возможности армии. Естественно, этот подход, в первую очередь, положительно сказался на подготовке и проведении боевых действий всеми видами родов войск, а также на подготовке органов управления армии. Педантичное выполнение лично им своих обязанностей и предъявление таких же требований к штабу и службам армии, к подчиненным войскам, несомненно, быстро и весьма положительно отразилось на всей жизни армии. Но главное — меньше стало потерь. А эта цель лежала у нас в основе всей деятельности.

При подготовке операции в Кунаре именно Родионов ввел порядок детального разыгрывания вариантов действий в предстоящих боях на макете местности (ящике с песком). Это занятие проходило хоть и долго, но живо, и самое главное — все уходили, понимая, что именно требуется от него лично и подчиненных ему подразделений, какой будет порядок действий (взаимодействие) при выполнении боевой задачи.

Мы все сожалели, что на втором году командования этой армией Родионову пришлось из-за почечно-каменной болезни покинуть этот пост. Но след в Афганистане он оставил значительный, и проведенные им операции были на высоте. Затем он стал не просто командующим округом, а командующим войсками выдающегося Закавказского военного округа, где, как и в Прибалтике, в то время псевдодемократы, а точнее, контрреволюция и бандитизм подняли голову, прикрываясь горбачевским лозунгом «Больше демократии». К сожалению, в 1989 году не было той силы в стране, которая могла бы защитить Закавказский военный округ от лжи и посягательств на него со стороны грузинской контрреволюции и псевдодемократии. Я и себя корю за то, что проявил наивность и поддался идее парламентского разбирательства тбилисского события (комиссию Верховного Совета возглавлял А. Собчак). И. Н. Родионов делал это сам и успешно.

После Закавказья Родионов отлично руководил высшим органом подготовки элиты Российской Армии, вооруженных сил наших друзей, а также высоких чиновников государственного аппарата — Военной академией Генерального штаба ВС. Каждый раз, выступая перед новым набором слушателей, он говорил: «Учитесь хорошо, старательно. Используйте все возможности академии для пополнения своих знаний. Ведь вы же пойдете на высокие посты, будете вершить судьбу наших Вооруженных Сил, а это — судьба Отечества. Чтобы не получилось так, как с некоторыми: в академии два года проиграет в волейбол, а затем ему погоны с большой звездой и соответствующую должность. А у него ума нет, знаний никаких не получил, и вот мы все теперь страдаем».

Всё довольно прозрачно и достаточно рискованно — такие наставления слушателям, несомненно, докладывались этим «некоторым».

На завершающем этапе своей службы Родионов был назначен министром обороны России. Считаю, что назначение было достойное. Но никакой поддержки ни со стороны президента, ни со стороны его окружения (что еще важнее, чем поддержка Президента — так показала жизнь), ни со стороны правительства России, ни со стороны Федерального Собрания РФ он не получал. Поэтому все его попытки удержать падение и разрушение Вооруженных Сил закончились тем, что самодур Ельцин его снял. Сейчас И.Н.Родионов депутат Государственной Думы РФ.

Первый заместитель командующего 40-й армии генерал Виктор Петрович Дубынин принял армию от Родионова. Фактически не принял, а стал на пост командарма. Он сам лично обладал весьма высокими качествами, но к тому же многое он унаследовал и от Родионова. Потому и дела в армии шли нормально. Вступил в должность, будто уже давно командуя армией, — он все знал. Дубынин — это эталон честности и добросовестности. Обладая незаурядными организаторскими способностями и проницательным умом, а также проявляя лично мужество и храбрость, он организовывал и успешно проводил весьма сложные и ответственные операции. Это была яркая фигура. И неспроста на завершающем этапе своей службы он прекрасно выполнял обязанности начальника Генерального штаба Вооруженных Сил России. Все мы, военные, скорбели, что тяжелая болезнь унесла его из жизни в расцвете сил.

В 1987 году на 40-ю армию был назначен седьмой командарм. Им был генерал-лейтенант Борис Всеволодович Громов. Он прибыл с должности командующего 28-й армии (Гродно, Белорусский военный округ). Борис Всеволодович не только не был новичком в афганских делах, а знал Афганистан и его проблемы в совершенстве. Это был его третий заход в эту страну. Вначале он служил здесь начальником штаба 108-й мотострелковой дивизии, стоявшей севернее Кабула. Затем был командиром 5-й мотострелковой дивизии, которая в основном располагалась в районе Герата и Шинданда, контролировала всю обстановку на ирано-афганской границе. После окончания Военной академии Генерального штаба и службы в Прикарпатском военном округе в должности первого заместителя командующего 38-й армии (Ивано-Франковск), он опять прибывает в Афганистан — уже в роли генерала для особых поручений — руководителя группы представителей начальника Генерального штаба. Главная задача этого генерала и его группы состояла в том, чтобы, находясь в положении полной независимости, проверять выполнение приказов и директив министра обороны и начальника Генштаба ВС СССР, давать объективные оценки всем явлениям (особенно боевым действиям) и начальникам, которые проводили те или иные мероприятия. Естественно, надо было действовать не формально, а с пользой для дела, поэтому часто приходилось ему оказывать всяческую помощь командирам в подготовке и проведении боевых операций. Естественно, если кто-то из руководства армии, какой-либо дивизии или полка что-то приукрашивал, то он перепроверял и говорил соответствующему начальнику в лицо: «Это выглядит не так. Фактически там следующая обстановка...» И далее он излагал то, что есть на самом деле, поскольку проверял перед этим лично (или по его поручению кто-то из группы). Естественно, и Громову, и возглавляемому им коллективу (полковники Ю.Котов, Г. Громов, В. Петриченко) пришлось вести челночный образ жизни: обстоятельства требовали многое держать на особом контроле, а поэтому в буквальном смысле мотаться по стране, детально ее изучать и знать всё и всех. Ведь речь шла о жизни наших людей.

Приняв 40-ю армию, Борис Всеволодович Громов не тратил времени ни на моральную и физическую адаптацию, ни на изучение корней в мятежном движении или особенностей партийного и государственного руководства Афганистана, ни тем более на изучение войск 40-й армии. Все это было ему известно до тонкостей, а отдельные изменения существа дела не меняли. Поэтому он сразу начал командовать так, будто командармом в Афганистане он был давно.

Б. В. Громов — это человек удивительной, трагичной судьбы. Многое в жизни ему пришлось пережить. Поэтому сердце его, израненное переживаниями, очень чутко реагирует на людские страдания. Вот почему он вместе со мной был тверд в проведении в жизнь девиза: «Максимально сократить потери личного состава 40-й армии». Он умело и профессионально готовил и проводил все операции и так же умело решил историческую задачу по выводу армии из Афганистана.

Являясь умным и одаренным военачальником, он на завершающем этапе заслуженно был назначен на Киев¬ский военный округ. Затем стал заместителем министра обороны (побывав между этими должностями в положении первого заместителя министра внутренних дел СССР)— и это вполне естественно и заслуженно.

Заняв принципиальную позицию в отношении Чечни, разоблачая с началом ведения боевых действий авантюризм, а также расхищение военного имущества на ее территории, Б. Громов пошел на разрыв с министром обороны. Его всегда отличали принципиальность и последовательность. Вполне понятно, что современная жизнь его выдвинула на выборную должность (народ ему верит) губернатора Московской области — самой большой и насыщенной области страны, но и самой опущенной и разлаженной его предшественником. Однако Б. В. Громову все по плечу. Мы уверены, что Московская область будет на высоте, как в свое время была и 40-я армия.

Теперь вернемся к операции, которая была проведена в мае 1985 года в Кунаре.

Поскольку небольшими ударами мы не достигали цели, то есть ликвидировать главные бандформирования не удавалось (мы не успевали отыскивать и уничтожать склады с оружием и в целом не могли в перспективе обеспечить в этом районе стабильность), то было решено в Кунарскую долину вместе с ее отрогами привлечь значительные силы, и капитально и одновременно всё «провентилировать», лишив бандитов возможности маневрировать.И на операцию отвести столько времени, сколько требовалось для разрешения всех проблем и сообразуясь со складывающейся в ходе боев обстановкой. А так как подготовку к операции удержать в секрете не удалось, мы решили готовиться к ней открыто. Тем более агентурная разведка доносила, что оппозиция приняла решение максимально усилить Кунарское ущелье силами и средствами и преподать нам хороший урок. Разведданные все больше и больше подтверждали информацию о том, что в этот район подходят новые банды. Видно, думали, что операция пройдет в тех же рамках, что и в 1984 году. Что ж, мы вызов приняли.

Для более точного воспроизведения некоторых фрагментов операции приведу текст телеграммы, которую я послал министру обороны в Москву в качестве донесения по итогам боевых действий.

«Несмотря на возрастающие усилия, мятежникам не удалось добиться дестабилизации в Афганистане. В ряде случаев, по причине военного положения, они утрачивают на определенное время свое влияние и контроль в некоторых районах страны и вынуждены ограничиваться подрывной деятельностью, нападением на колонны и посты, обстрелом населенных пунктов, военных городков и минированием отдельных участков, коммуникаций.

Большие потери контрреволюции (только в 1985 году 17 тысяч человек) ее не обескураживают. Активная, значительная и всесторонняя помощь США, Пакистана и некоторых других стран позволяет контрреволюции постоянно наращивать свои военные усилия. В 1981 году отряды и группы мятежников составляли 30 тысяч, в 1983 году — около 40 тысяч, в 1985 году — 70 тысяч человек в активно действующих бандформированиях.

Постоянно совершенствуются формы боевых действий противника. Это наглядно просматривается на событиях в провинции Кунар. В 1984 году при проведении нами совместных боевых действий привлекалось значительное количество войск с учетом соответствующей группировки противника — 66-я Отдельная мотострелковая бригада и 45-й инженерно-саперный полк 40-й армии, а также часть сил 9-й пехотной дивизии армии ДРА... Боевые действия длились одну неделю. Задачи были полностью выполнены. При этом противник не оказывал большого сопротивления, старался маневрировать, уйти от прямого столкновения с нашими войсками.

Иной характер приняли боевые действия в этом районе в мае — июне с. г. Количество задействованных наших войск значительно увеличилось: 103-я воздушно-десантная дивизия, 66-я Отдельная мотострелковая бригада, 56-я Отдельная десантно-штурмовая бригада, часть сил 108-й и 201-й мотострелковых дивизий, 45-го инженерно-саперного полка и большая часть ВВС 40-й армии; 1-й армей¬ский корпус в составе 8-й, 9-й, 11-й пехотных дивизий, а также 37-я бригада «Командос», 10-й инженерно-саперный полк и 10-я пехотная бригада армии ДРА. Таким образом, это составляло четыре наших расчетных дивизии, в том числе одна воздушно-десантная.

Привлечение такого количества войск вызвано тем, что противник, располагая бандами общей численностью более 6000 человек, значительно увеличил свою группировку в этом районе. Кроме того, зная о нашей подготовке к боевым действиям, он не только не предпринял меры к отводу своих банд, а, наоборот, дополнительно выдвинул накануне наших действий с территории Пакистана 2500 человек, а в ходе боевых действий еще около 3000 человек. Мятежниками были проведены большие инженерные работы по оборудованию рубежей и районов обороны. Проведено значительное минирование, установлено более 100 фугасов...

Бои в Кунаре и особенно в ущелье Печдара, в районах н. п. Мена, севернее Осмара, юго-восточнее Нарая приобретали ожесточенный и затяжной характер. Отмечались случаи перехода мятежников в контратаки. Только благодаря мощным и точным ударам авиации и огня артиллерии удалось сломить сопротивление. Противник против нашей авиации применял большое количество зенитных средств, а севернее Осмара — даже первые в то время ракетные комплексы земля — воздух «Стингер».

В течение мая — июня с. г. мятежники только в провинциях Кунар и Гильменд потеряли убитыми более 4900 человек (из них в Кунаре — 4200 чел.). Кроме того, уничтожено и захвачено более 100 орудий и минометов, около 200 крупнокалиберных пулеметов ДШК и ЗГУ, более 160 различных складов, 2,5 млн. различных боеприпасов и учебный центр. Характерно, что пакистанская печать не комментирует это крупное поражение афганской контрреволюции...

В то же время пассивно выглядят действия партийных и государственных органов ДРА по использованию результатов успешных боевых действий 40-й А и ВС ДРА в Кунаре и Гильменде. Только после неоднократных и настоятельных требований уже в ходе самой операции были предприняты ограниченные шаги по расширению зон влияния центральной власти в тех кишлаках, в которых находятся гарнизоны афганских войск. Новых «Оргядер» в освобожденных районах нигде не выставляется, имея в виду, что после операции здесь будут организованы выборы. Безвозмездная материальная помощь, поступающая по государственной линии, для провинции Кунар пока доставлена в незначительном количестве. Намерены увеличить.

Поэтому результаты проведенных боевых действий для стабилизации обстановки в стране могут иметь только временный характер. С истечением определенного срока мятежники в этих районах способны восстановить утраченные позиции, если Кабул не предпримет решительных мер.

Варенников

6.06.85 г.»

Понимая, какое огромное значение имеет весь этот район для переброски караванов с оружием и боеприпасами, а также бандформирований из Пакистана на территорию Афганистана, мы ясно отдавали себе отчет, что противник окажет жесткое сопротивление. Так оно и получилось. Но самым примечательным было то, что душманы переходили в контратаки с целью отбить объект обратно. Раньше такого не отмечалось. Обычно когда они хотели вернуть утраченное, то готовили нападение тихо, хитро и внезапно. А здесь — открыто, во весь рост идут в контратаку с возгласами: «Аллах акбар! Аллах акбар!»

О решительном характере действий оппозиции говорили не только признаки того, что группировка здесь значительно увеличилась (обычно, когда противник узнавал, что в таком-то районе в такое-то время будет проводиться операция, мятежники старались из этого района заранее выскользнуть, чтобы свои силы сохранить, а наш удар пришелся бы по пустому месту), но и применение здесь сверхсовременных видов оружия. В частности, по нашим самолетам, а они проводили в этом районе бомбоштурмовые удары по целям, которые могли стать препятствием высадки воздушных десантов, — были применены одни ракеты переносного комплекса ПВО США «Стингер». Это многие наблюдали и затаив дыхание следили, как первая ракета, оставляя за собой инверсионный след, стремительно сближалась с целью. Не долетев буквально 300—500 метров, она «погасла», самолет же, ничего не подозревая, следовал своим курсом. Видно, он шел выше возможностей «Стингера» (3000 м). Но в условиях Афганистана «Стингер» достает и на 3500 и даже до 4000 метров. Если стрельба ведется с горных высот, где воздух разряжен и аэродинамическое сопротивление для ракеты значительно меньше, — она летит значительно выше.

Отметив факт применения «Стингера», мы немедленно дали команду авиации: самолетам выполнять задачи с высот 4000 и более метров (относительно местности), а вертолетам — на предельно малой высоте (если летящая цель на фоне местных предметов, то «Стингер» действует неустойчиво).

Через несколько минут приблизительно из того же района (г. Осмар), но с разных точек почти одновременно по нашему штурмовику было пущено сразу две ракеты. Но команду уже все получили и действовали, как приказано.

Результат был тот же. Это нас приободрило. Я отдал распоряжение, чтобы об этом подробно было доведено до всего личного состава 40-й армии и Вооруженных Сил ДРА (особенно авиации).

Однако у нас было много и других проблем. Май месяц оказался очень жарким. В условиях стопроцентной влажности в районе Джелалабада (в низовьях реки Кунар, откуда начиналась наша операция) температура уже в тени была плюс пятьдесят градусов, а влажность — сто процентов. Нашим ребятам, не привыкшим к высоким температурам, грозили тепловые удары. А откуда взяться тени в голых скальных горах, когда солнце в зените, а ты на вершине? Поэтому такие случаи были не единичны. И это было целой проблемой. Человека не просто надо было спасать, а оказывать немедленную медицинскую помощь. В таких случаях пострадавшего спускали вниз, делали это как минимум два, а чаще три солдата. Почти бездыханное тело они передавали из рук в руки, поочередно занимая новую, «ступенькой» ниже, площадку и подхватывая ношу так, чтобы не упустить ее в пропасть, да и самому не свалиться. Внизу у реки его раздевали, укладывали на плащ-палатку и отливали водой. Как правило, «жертвой» солнца становились физически слабо развитые, неупитанные солдаты. Посмотришь на него, обнаженного, — одни косточки. Просто беда! Дело еще в том, что в жару многие плохо ели. «Не лезет и все!» А тут еще нашу воду медики «жестко» хлорировали. В общем, все было не просто. Я постоянно «давил» на медиков, чтобы солдатам и офицерам систематически давали аскорбинку, поскольку аскорбиновая кислота является не только витамином С, но и вызывает аппетит. Из всего этого мы делали дополнительные выводы об усилении подготовки наших воинов на полигонах Термеза перед тем, как попадать к нам. Рекомендовалось также на юге и на востоке страны в летнее время, в период с 12 до 16 часов от особо активных боевых действий воздерживаться.

Немало хлопот вызывали желудочно-кишечные заболевания. Причем эти болезни косили всех, невзирая на звания и служебное положение. Поэтому у каждого, кроме медицинского пакета, было полно антисептических таблеток. Каждый в этой области через год пребывания в Афганистане становился профессионалом.

Операцию мы проводили особо: огнем артиллерии и штурмовыми действиями авиации наносили удары по всем районам расположения противника одновременно (чтобы душманы не маневрировали) а затем нашими подразделениями (в основном десантами) последовательно, «накрывая» один район за другим, уничтожали все банды.

Долина реки Кунар (а также реки Печдара) была разбита на участки глубиной и шириной приблизительно в 20—30 км. Схема действий приблизительно была одинаковой. Вначале действовали артиллерия и авиация, затем вертолетами выбрасывались группы захвата командных высот и площадок высадки главных сил десантов (это в основном части 103-й воздушно-десантной дивизии, 56-й десантно-штурмовой бригады и 66-й отдельной мотострелковой бригады). Одновременно начинали наступательные действия вдоль дороги и русла реки Кунар наши подразделения и пехотные дивизии афганских друзей.

Когда мы разгромили банды в первом районе, при входе в ущелье Кунар и приступили к действиям в районе Асадабада, к нам на командный пункт пришла группа стариков из шести человек из соседнего ущелья-отрога с просьбой не обстреливать их кишлаки. Они обязуются не пускать в свое ущелье ни одного моджахеда. Я был поражен смелости этих аксакалов — кругом идет стрельба, а они, невзирая ни на что, открыто шли по дороге. Один из них немного говорил по-русски. Я спросил, есть ли на территории их кишлаков склады с оружием и боеприпасами. На что они ответили, что имеются три пещеры, где, возможно, все это есть. Они готовы эти пещеры показать.

Мною был выделен мотострелковый батальон на БМП с артиллерийской батареей. Плюс авианаводчик (точнее, группа боевого управления — ГБУ — управление авиацией), которому была поставлена задача просмотреть в течение дня все ущелье и доложить. Задача была выполнена. Душманов не было, пещеры были взорваны вместе с бое¬припасами. Интересно, что, когда мы закончили Кунар¬скую операцию и уже начали выходить из ущелья, эти старики снова пришли и благодарили за то, что у них не упал ни один снаряд, ни одна бомба. Они сказали, что сдержат свое слово и никого в свое ущелье не пустят. «Аллах все видит и все слышит, что говорим», — заключали аксакалы. Это выглядело очень трогательно. Я их поблагодарил тоже и пообещал прислать отряд с гуманитарной и медицинской помощью. Затем попросил их сообщить в другие ущелья и кишлаки о том, что им тоже будет оказана материальная и медицинская помощь. «Было бы хорошо, если бы они последовали вашему примеру», — сказал я на прощание. Старики пообещали выполнить просьбу.

Этот случай фактически явился для меня главным толчком в поиске правильного подхода к мирному разрешению всех проблем и стабилизации обстановки. Кстати, когда закончилась операция и все войска разъехались в пункты своей дислокации, я, направляясь в Кабул, прибыл на аэродром в Джелалабад и здесь случайно оказался среди руководителей этой провинции. Они встречали самолет из столицы, откуда прибывала большая группа партийных и государственных чиновников для установления власти в Кунаре.

Прилетели секретарь ЦК, член Политбюро ЦК НДПА Зерай и с ним большая команда, в том числе основной состав так называемого «Оргядра». Остальное они были намерены добрать здесь, в Джелалабаде. Мы с ним уединились, и он подробно рассказал, как намерен действовать. И опять во главу угла был поставлен не оправдавший себя метод. Я вынужден был в деталях пересказать ему наши беседы с аксакалами. Спасибо, что он прислушался, и в ущелье, о котором я сказал (и показал на карте), «Оргядро» не внедрялось, но там все-таки под руководством центра была проведена джирга (типа собрания) всех кишлаков и они сами выбрали свою власть — фактически подтвердили ту, которая у них уже была. Этим примером я и мои единомышленники постоянно пользовались. Особенно когда была объявлена политика национального примирения (чего пришлось ждать еще полтора года).

Говоря о чисто боевых действиях, хотелось бы выделить несколько моментов.

Ожесточенный характер приняли бои в долине реки Печдара. Это очень живописное место. Многие горы имеют здесь почему-то сглаженные вершины, а кое-где — переходящие в плато. Приблизительно километрах в пяти от впадения Печдары в Кунар, справа по ходу движения (т. е. на правом берегу реки), высилась огромная скала, с которой, как с неба, сваливался водопад. Рядом стоял красивый двухэтажный домик, который резко отличался от других своим европейским видом. Вокруг зеленела довольно приличная растительность и даже несколько небольших деревьев.

Но не эти красоты вынуждали душманов биться за каждый камень, а склады с оружием и боеприпасами. Оказывается, они находились непосредственно на плато или сразу за ним, с тыльной стороны, где тоже проходили ущелья.

В одном из боев за такое плато, несмотря на мощную обработку его артиллерией и авиацией, противник нас не подпускал, буквально зарывшись на кромке обрыва, откуда выкурить его было чрезвычайно трудно. Решили ночью обойти его, подняться на гору с тыла и с рассветом нанести удар. Маневр удался. Были захвачены крупные склады. На следующий день такая же обстановка складывается и на очередном плато. Принимается аналогичное решение: мотострелковому батальону, который находился в резерве, под покровом ночи обойти плато слева, вдоль реки, и с наступлением рассвета ударом с тыла (а главные силы в это же время ударят с фронта) выбить душманов и овладеть плато. Кстати, на этот раз подтянули несколько танков и боевых машин пехоты. Мы и рассчитывали выкурить их огнем прямой наводки орудий. Однако как только наши атакующие подразделения начинали шевелиться, душманы снова открывали огонь. Конечно, никто у нас не имел права поднимать людей в атаку, пока не будет подавлен противник.

Командир батальона при мне получил задачу, уяснил ее, здесь же поставил задачу командирам рот. Затем на упрощенном макете местности провел занятия со своими офицерами. И только после того, как все убедились, что и комбат, и офицеры усвоили порядок действий по выполнению предстоящей задачи, они были отпущены в свои подразделения для завершения подготовки их к бою. Казалось, предусмотрели всё, и все-таки была допущена ошибка, которая для батальона оказалась роковой. Дело в том, что в ходе ночного выдвижения идущее впереди охранение перепутало место, где надо было свернуть, а командир батальона, не перепроверив, потянулся с батальоном за охранением. В результате свернули вправо, в небольшое ущелье, считая, что оно выведет в тыл группировки противника. Но оказалось, надо было пройти еще около полутора километров. Ущелье же, в которое свернули, оказалось к тому же хорошо охраняемым. Батальон фактически попал в западню. Находясь под перекрестным огнем, подразделения батальона стали выходить из боя, неся большие потери.

Конечно, случай был детально со всеми разобран. Раненым оказали помощь, убитых — вынесли. Плато и вся оборона бандформирований в течение ночи и следующего дня была «перепахана» нашей авиацией и артиллерией, и через сутки она была взята. Но вот такой печальный факт имел место. Что же касается противника, то он продолжал жесточайше сопротивляться.

Бои за Печдара еще продолжались, а наши уже продвигались вверх (т. е. на север) по Кунарскому ущелью. В районы, примыкающие к ущелью, воздушным десантом были высажены 56-я десантно-штурмовая и 66-я отдельная мотострелковая бригады. Пока они очищали от банд захваченные районы, по основной дороге, которая идет вдоль реки Кунар вначале по западному берегу, а в районе Осмара (где построен отличный бетонный мост) она «перебегает» на восточный берег), продвигался отряд обеспечения движения — ООД — в составе нашего армейского инженерно-саперного полка. За ним шла пехотная дивизия афганцев. У военного читателя может возникнуть вопрос: зачем такой большой ООД? Но дело-то в том, что решать приходилось сразу несколько задач: подрыв и разборка (расчистка) завалов; снятие мин и фугасов; параллельно прокладка основной дороги проезжего пути прямо у уреза воды; строительство канатных пешеходных переходов через Кунар; восстановление главной дороги в тех местах, где подорвана полка, выбитая в скале.

Поясню, что такое «полка». Когда дорога идет по уклону горы, то ее строительство не представляет большого труда — часть уклона «обрезается» вертикально, и получается та самая «полка», по которой проходит полотно дороги. Но когда гора никакого уклона не имеет, а представляет сплошную вертикальную гранитную стену, то приходится «вгрызаться» в эту вертикаль, вырубая «полку» под дорогу в несколько сот метров. Душманы же, отступая, подрывали эти «полки», и нам такие участки приходилось восстанавливать. Методы работы применялись разные, но во всех случаях это был адский труд, с двойным риском для жизни: можно было запросто сорваться в пропасть, или засевший в скалах душманский снайпер мог «снять» любого, хотя мы места таких работ и окружали заставами.

Вспоминая Кунарскую операцию, необходимо отметить, что это единственная своего рода операция, в ходе которой было выброшено воздушными десантами почти 12 тысяч человек, а вообще перевезено вертолетами более 17 тысяч воинов.

В итоге этой операции фактически была открыта дорога Джелалабад—Асадабад, и безопасность проезда существовала до 1989 года, хотя рядом, в 7—12 километрах, параллельно с дорогой шла государственная граница с Пакистаном. Конечно, поездки проводились с охраной, но без боевых действий.

Проведя Кунарскую операцию и направив в центр донесение по этому поводу (изложено выше), я через некоторое время посылаю министру обороны еще одно донесение:

«Министру обороны СССР
Маршалу Советского Союза
товарищу Соколову С. Л.

(дано сокращенно).

...40-я армия ТуркВО продолжает нести основную тяжесть вооруженной борьбы с оппозицией в Афганистане. Афганские войска участие принимают недостаточное.

Все это может вызвать необходимость дополнительного увеличения нашего контингента войск, хотя последний раз такое увеличение было проведено в декабре 1984-го — январе 1985 года. Такое предложение может последовать от руководства ДРА.

Всеми признано, что только военным путем решить вопросы Апрельской революции невозможно. На деле же по причине отсутствия других эффективных мер масштабы боевых действий расширяются, что кроет в себе много отрицательных последствий.

Обстановка требует переоценки сил, возможностей и определения дальнейших путей и способов политических и государственных преобразований в стране.

Представляется целесообразным, чтобы представительная партийно-государственная комиссия СССР рассмотрела военно-политическое положение в Афганистане и вокруг него и с учетом дееспособности нынешнего афганского режима выработала конкретные предложения, которые могли бы изменить развитие обстановки в стране в целом...

У оперативной группы МО СССР по этой проблеме есть конкретные предложения.

Варенников

г. Кабул, июнь 1985 г.».

Как видите, мы постоянно напоминали руководству страны о том, что афганскую проблему надо решать политическим путем и советские войска из Афганистана надо выводить. Кстати, здесь приводится одно такое донесение, но фактически донесения с такими выводами нами посылались в Москву ежемесячно.

Мы были заинтересованы в максимальной открытости всего того, что происходит в Афганистане: каковы роль наших войск в этой стране, боевая деятельность подразделений 40-й армии, ее жизнь, быт, взаимоотношения с населением и т. п. В связи с этим мы совместно с КГБ (генерал В. Кирпиченко) составили соответствующий перечень сведений, которые разрешалось публиковать (оглашать). Этот перечень был утвержден Министерством обороны, Министерством иностранных дел и Комитетом госбезопасности на уровне заместителей министров — С.Ахромеева, Г. Корниенко и В. Крючкова. Вот текст этого документа:

«Перечень сведений, разрешаемых к открытому опубликованию относительно действий ограниченного контингента советских войск на территории ДРА

(в соответствии с постановлением ЦК КПСС № П206/2 от 7.6.85 г.)

1. Продолжать публиковать разрешенные ранее сведения о действиях ограниченного контингента советских войск на территории ДРА и показывать:

— наличие частей и подразделений, входящих в общевойсковые соединения, автомобильного полка подвоза, подразделений истребительной и транспортной авиации без указания принадлежности к конкретным соединениям, округам, показа их участия в боевых действиях;

— организацию и ход боевой подготовки, размещение во временных городках воинских частей, их повседневную деятельность, проведение совместно с подразделениями ВС ДРА тактических учений в масштабе не выше батальона;

— посещение советских частей руководителями партии и правительства ДРА, другими афганскими делегациями и проведение мероприятий партийно-политического характера и культурно-массовой работы;

— награждение советских военнослужащих без показа их конкретной боевой деятельности, послужившей основанием для награждения;

— привлечение летательных аппаратов и автотранспорта для перевозок грузов местному населению и выделение боевых подразделений для сопровождения колонн и охраны отдельных строящихся объектов;

— наличие и работу советских военных специалистов по оказанию помощи афганским военнослужащим в освоении поставляемой боевой техники;

— применение одиночными советскими военнослужащими, отделениями (экипажами, расчетами) и взводами штатного вооружения в целях самообороны при нападении на них мятежников в ходе занятий и учений, в период передвижения и патрулирования, при выполнении других повседневных задач, охране и обороне своих и совместно с воинами ДРА афганских объектов, разминировании, доставке грузов, сопровождении транспортных колонн, проведении повседневных полетов боевых вертолетов и самолетов;

— отдельные факты ранений или гибели советских военнослужащих при исполнении воинского долга, отражении нападения мятежников, выполнении заданий, связанных с оказанием интернациональной помощи афган¬скому народу;

— строительство, эксплуатацию, вооруженную охрану и оборону трубопровода, построенного советскими подразделениями, и их повседневную деятельность;

— работу советского военного госпиталя по оказанию врачебной медицинской помощи местному населению, раненым афганским и поступившим на излечение совет¬ским военнослужащим;

— присвоение советским военнослужащим звания Героя Советского Союза с показом их мужества и героизма, проявленных при оказании интернациональной помощи ДРА, без приведения сведений об участии подразделений и частей, где они и служили, в боевых действиях;

— возвращение после излечения военнослужащих, бывших в составе советских войск на территории ДРА, в ряды тружеников народного хозяйства и проявление заботы о них со стороны местных советских и партийных органов, учреждений социального обеспечения, руководителей предприятий.

2. Дополнительно разрешить публикацию в центральной печати, печати военных округов, республиканских, краевых и областных изданий:

— действия советских воинских подразделений по отражению нападения на них и охраняемые ими объекты, по оказанию помощи афганским войскам в разгроме бандформирований и защите населения ДРА;

— об отдельных случаях героических действий советских военнослужащих при выполнении ими боевых заданий, с показом их мужества и стойкости;

— о повседневной деятельности подразделений, до батальона (дивизиона) включительно, всех родов войск: Сухопутных войск, ВВС и служб тыла, а также инженерных войск и войск связи;

— факты проявления заботы о советских военнослужащих, проходивших службу в войсках на территории ДРА и ставших инвалидами, членах семей погибших в Афгани¬стане;

— сведения и описание боевых подвигов, героизма и мужества советских воинов, проявленных при проведении боевых действий на территории непосредственно ДРА, и факты их награждения.

3. По-прежнему запрещается в открытых изданиях информация, раскрывающая участие советских войск в боевых действиях на территории непосредственно ДРА — от роты и выше, об опыте их боевых действий, конкретных задачах войск и прямые репортажи (кино, телесъемки) с поля боя.

4. Публикация любой указанной в пунктах 1 и 2 информации разрешается по согласованию с Главной военной цензурой и органами военной цензуры военных округов, групп войск и флотов.

5. Продолжить широкую публикацию контрпропагандистских материалов советских и иностранных авторов, разоблачающих фальсификацию западных средств информации.

В. Варенников
В. Кирпиченко

19 июня 1985 г.».

Возможно, представители наших СМИ оценят этот акт с позиций сегодняшнего дня невысоко, но в то время это был значительный шаг, позволяющий приоткрыть таинственность вокруг афганской проблемы.

Падения и взлеты в боях за Джавару

В 1985 году был проведен ряд успешных операций, в том числе совместно с афганскими войсками, особенно вокруг Кабула, в районе Герата и Газни. А на начало 1986года Главный военный советник в Афганистане вместе с Генеральным штабом армии ДРА планировали проведение самостоятельной операции по овладению Джавара — крупной базой мятежников в округе Хост. Эти планы вызвали у нас большой интерес, тем более что база расположена на границе с Пакистаном.

Как оказалось, группировка для проведения операции создавалась в основном в районе Кабула, Джелалабада и Гардеза. Всего привлекалось шесть неполных афганских дивизий, часть сил оставалась нести службу в пункте постоянной дислокации. Предусматривалось привлечение большого количества артиллерии и авиации. Эти войска должны были в конце февраля 1986 года сосредоточиться против Парачинарского выступа в районе Алихейль—Секандархейль—Миразикалай, что в 7—10 километрах от государственной границы с Пакистаном. Затем двигаясь с севера на юг на этом же удалении от границы, выйти в течение недели в район Хоста (в прошлом назывался Матун), там привести группировку в порядок и начать наступательные действия в 20 километрах юго-восточнее Хоста, в горном массиве, с целью овладения базой душманов Джавара.

План проведения этой операции был утвержден министром обороны С. Л. Соколовым еще в конце января 1986 года, т. е. за месяц до ее начала. Формальное утверждение было сделано министром обороны ДРА генералом Рафи по согласованию с главой государства Кармалем еще раньше. В разговоре со мной главный военный советник генерал армии Г. И. Салманов сказал, что они уделяют этой операции очень большое внимание, так как от разгрома и захвата Джавары будет зависеть общая обстановка в округе Хост, что в значительной степени повлияет и на Гардез.

Но меня крайне удивляло время, избранное для такой операции. Даже силами 40-й армии мы старались в зимнее время действовать в основном поблизости от пунктов постоянной дислокации. Проводить же такую операцию с частями афганской армии, хоть они и окрепли, но в таком отрыве зимой и фактически два месяца, на мой взгляд, было рискованно.

Для того, чтобы иметь полное представление о районе, я на вертолете слетал в район Алихейля, облазил и посмотрел все прилегающие маршруты. Затем на самолете АН-26 слетал в Хост, покружил над горным районом, где будут проходить основные боевые действия, и провел консультации с местными жителями и афганским командованием в Хосте о погоде в феврале — марте в районе Алихейля, Хоста, Джавары. Все говорило не в пользу проведения этой операции. Учитывая такую ситуацию, я в общих чертах высказал свои сомнения и тревогу Григорию Ивановичу Салманову, однако он был настроен оптимистически. Тогда я позвонил Сергею Федоровичу Ахромееву:

— Изучив всю обстановку по предстоящей операции в районе Хоста, считаю, что ее надо перенести на полтора-два месяца позже и провести в конце апреля или в мае.

— Вы с Салмановым на эту тему говорили?

— Не только говорил, но и приводил доводы.

— Какие именно?

— Во-первых, здесь в феврале и марте идут дожди со снегом, часто бывают туманы; во-вторых, холодная, мокрая погода максимально снижает моральный дух солдат афганской армии; в-третьих, дороги здесь не просто грунтовые, а очень скверные, в непогоду ими вообще пользоваться нельзя; в-четвертых, коль маршрут проходит поблизости от государственной границы, душманы будут постоянно и непрерывно обстреливать колонны правительственных войск; в-пятых, авиация не сможет поддержать свои войска в связи с непогодой; в-шестых, эвакуация раненых и больных, а также подвоз необходимых запасов будут крайне ограничены. Все это я рассказал Салманову, но Григорий Иванович настроен операцию проводить. Он сказал, что «машина» уже запущена. Хотя я лично считаю, что даже если что-то уже и двигается, надо срочно остановить и переоценить обстановку.

— Хорошо. Я поговорю с Сергеем Леонидовичем (министром обороны. — Автор), — сказал Ахромеев.

— Заодно спросите его и о моем выезде в Москву на съезд.

Ахромеев помолчал, а затем говорит:

— В отношении поездки на съезд вам лучше самому обратиться к нему, тем более что до съезда еще далеко (XXVII съезд КПСС проводился с 25 февраля по 6 марта 1986 года.— Автор). А что касается операции, то я все выясню.

Сергей Федорович был прав: конечно, мне лично надо было выяснить у Соколова — ехать мне на съезд или не ехать. Но у меня не было желания ему звонить. А вот в отношении операции Ахромеев хоть и выслушал меня внимательно, но не сказал — согласен ли он с моими доводами или нет, будет меня в разговоре с министром поддерживать или не будет.

Однако уже на второй день он мне сообщил:

— Сергей Леонидович при мне переговорил с Салмановым и тот его заверил, что успех обеспечен и операцию поэтому надо проводить.

Вот так. Переговорил с Салмановым, а со мной говорить не захотел. Выглядело это очень странно.

— Григорию Ивановичу Салманову с позиций сохранения престижа не хочется менять сроки. Я же летал в эти районы. Садился с трудом в нескольких местах — там уже сейчас фактически бездорожье. Совершенно не представляю, как будут двигаться здесь войска и на что они будут способны после этого марша? Вообще будут ли они способны вести боевые действия?! Мне также совершенно непонятно, чем обусловлены сроки проведения операции? Что это, горит, чтобы обязательно проводить ее в марте? Что изменится в военно-политической обстановке в целом по стране и в округе Хост, если операция состоится в мае?

Сергей Федорович со мной соглашался: да, действительно, можно было бы осуществить ее попозже, но решение уже принято... Будто это стартовала ракета, и уже вернуть ее на стартовую площадку нельзя. Ведь пока идет всего лишь «говорильня». Можно тысячу доводов найти, чтобы обосновать этот перенос, но проводить зато операцию без риска и сомнения. Я знал, что переубеждать Салманова — бессмысленно. Поэтому как-то после очередной утренней работы в Центре боевого управления 40-й армии по реализации обнаруженных разведкой данных я пригласил к себе в Оперативную группу (наш двухэтажный домик стоял метрах в 250—300, не доезжая до КПП штаба армии) начальника штаба советнического аппарата, который тоже был в ЦБУ, генерал-лейтенанта Л. Печвого. В прошлом он был командиром одной из дивизий, которая входила в Прикарпатский военный округ, поэтому я знал его отлично. Мы поговорили с ним начистоту. Он прямо сказал, что Григорий Иванович ничего переделывать не будет, тем более что днями должна приехать ему замена. Действительно, приехал генерал-полковник Владимир Андреевич Востров — прекрасный офицер, я его службу наблюдал, начиная с лейтенанта. Вместе мы долгое время служили в Заполярье.

Шло время, и вот в самый канун съезда я получил официальное решение министра, что мне, делегату XXVII съезда КПСС, необходимо вылететь в Москву и принять участие в его работе. Одновременно быть в готовности доложить о состоянии дел в Афганистане.

XXVII съезд проводился под лозунгом «Перестройка, гласность и демократия». Прошло ровно десять месяцев, как генеральным секретарем стал М. Горбачев. Съезд утвердил новую редакцию Программы КПСС, а также «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1986—1990 годы и на период до 2000 года». Началась так называемая перестройка. Народ жил надеждами. В стране во всем чувствовалась невостребованность, неиспользованные возможности, громадный незадействованный потенциал. Во времена Косыгина это не было так выражено. До нас доходили его мысли о перспективе развития страны. Это действительно были взгляды на перестройку, достойную нашего народа и нашей великой державы. И если бы не ревностная позиция Брежнева (к чему довольно успешно его подталкивал Устинов), то вопросы повышения темпов развития нашего народного хозяйства, конечно, еще во второй половине 70-х годов могли быть более высокими. Косыгин ушел из жизни в декабре 1980 года. Вместо него утвердили Тихонова, который был у Алексея Николаевича первым заместителем.

Тихонов, конечно, не Косыгин. Никаких новаций ждать от него было нельзя. Все его взоры устремлены были на генсека — как скажет, так и будем делать. А поскольку тот был больной и сказать уже ничего не мог, то дело закисало. С приходом Андропова ожили и наши надежды. Но безвременная (и все-таки загадочная) его смерть оборвала и эти чаяния. Совершенно больной Черненко окончательно «зацементировал» предсовмина Тихонова. Конечно, за свои пять лет председательствования он экономику не двинул. Она вяло поворачивала свои шестеренки еще по инерции, выдавая «на-гора» всего лишь 3—4 процента ВВП в год. Естественно, тогда мы это считали застоем, хотя в капиталистическом мире в таких процентах трагедии не видели.

В 1985 году к руководству страной пришел Горбачев. Хоть и за его плечами никакой производственной практики не было (только комсомольско-партийная работа), но он разделял прогрессивные взгляды Андропова (так нам казалось), а последний унаследовал это от Косыгина. Особо положительно расценен был факт назначения председателем правительства Н. И. Рыжкова. Это и отличный производственный практик (один только «Уралмаш» чего стоит), государственный масштабный деятель (Минтяжмаш, Госплан, заведующий отделом ЦК). Ну, у кого могли быть сомнения в том, что мы раскрутим маховик экономики на полную мощь? Ни у кого!

Я не хочу цитировать Горбачева и других выступавших на съезде, но вывод был один: «Неконец-то!» Имелось в виду, что период с конца 70-х и до середины 80-х, отмеченный траурными событиями, закончился: страна проводила в последний путь А. Н. Косыгина, Л. И. Брежнева, Ю. В. Андропова, К. У. Черненко, других видных государственных деятелей. И каждый раз создавалось впечатление, что они уходят и что-то «уносят» с собой, не оставляя всего необходимого, чтобы стартовали новые силы и тем самым обеспечивалось бы поступательное движение вперед.

И вдруг на орбиту восходят Горбачев и Рыжков. Программу нового экономического и социального развития принимает XXVII съезд. Конечно, этого ждали все — народ, страна в целом, наши друзья, весь мир.

Правда, справедливости ради надо сказать, что у нас и в этот, так сказать, «застойный» 5—6-летний период были и такие события, которыми можно гордиться и по сей день. Назову хотя бы некоторые из них (хотя это была инерция еще от А. Косыгина).

Во внутренней политике: была проведена перепись населения (высокий прирост); на стройки Западной Сибири был торжественно отправлен 50-тысячный отряд комсомольцев; завершено строительство большого Ставропольского канала; введена на полную мощность Нурекская ГЭС в Таджикистане; завершено строительство Армянской АЭС; на Белоярской АЭС введен новый энергоблок с реактором на быстрых нейтронах; завершено строительство мощного угольного разреза «Богатырь» Экибастузского комплекса, а также Северного горнообогатительного комбината имени Комсомола Украины и первой очереди цеха холодной прокатки стали на Новолипецком металлургическом заводе; введены в действие: Навоийская ГРЭС (Узбекистан), Зейская ГЭС (Дальний Восток), вторая очередь КамАЗа; сдан в эксплуатацию первый энергоблок Ровенской АЭС; стартовала орбитальная научная станция нового поколения «Салют-7»; запущен космический корабль «Союз Т-5» и т. д.

В области внешней политики: подписан Договор между СССР и США об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-2, подписали Брежнев и Картер); отмечалась тридцатая годовщина ГДР; введена в действие межгосударственная линия энергопередач СССР — Венгрия; введен в строй магистральный газопровод «Союз» — в строительстве принимали участие СССР, Болгария, Венгрия, ГДР, Польша, Румыния, Чехословакия; в Москве проходили XXII Олимпийские игры; с территории ГДР выведена часть группировки советских войск; советским ракетоносителем выведен индийский спутник «Бхаскара-2» на околоземную орбиту; СССР и США подписали соглашение о модернизации специальной линии связи «горячая линия»; в Москве проведены Игры доброй воли, в которых приняли участие ряд стран.

Ничего себе «застой», не правда ли? Если бы сейчас повторился такой «застой», вся пресса била бы в литавры по поводу неслыханного успеха ельцинских «реформ».

Все это и многое другое говорило о мощи Советского Союза, его высоком престиже. Для меня лично, как и для других соотечественников моего поколения, важным событием было восстановление В. М. Молотова в рядах КПСС. Это произошло 5 июня 1984 года. Спасибо К. У. Черненко— хоть это успел сделать. Вячеслав Михайлович был исключен из партии и снят со всех постов Хрущевым — интриганом и авантюристом. Полезно знать читателю, что расправа над Молотовым и другими произошла именно в период так называемой «хрущевской оттепели», о которой так много теплых слов было сказано в свое время Горбачевым и его тенью Яковлевым.

Конечно, в это время у нас были и тяжелые явления: ввод советских войск в Афганистан; политическая эпопея в связи с появлением в Польше «Солидарности» (Англия против СССР ввела экономические санкции); сбитие южнокорейского лайнера «Боинг-747»; принятие Постановления ЦК КПСС от 7.05.85 года (т. е. сразу, как Горбачев стал у власти) «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма» — эта кампания нанесла колоссальный экономический и социально-политический ущерб; роковое назначение Шеварднадзе министром иностранных дел СССР; такое же роковое назначение (не избрание) Ельцина первым секретарем МГК КПСС... Но основной рок, главная трагедия в жизни нашего общества, конечно, были связаны с появлением Горбачева у власти, а вместе с ним и предателя Яковлева, которому впоследствии российское телевидение так много уделило и уделяет внимания, что возмутился даже Юрий Михайлович Лужков.

Но многие перечисленные и неперечисленные личности проявились и стали для нас явными значительно позже. А на XXVII съезде КПСС мы все были исполнены больших надежд.

В перерывах между заседаниями съезда я, конечно, находился в Генеральном штабе (в основном в вечернее время). Отдельно доложил о ситуации в Афганистане начальнику Генштаба маршалу Советского Союза С. Ф. Ахромееву, министру обороны маршалу Советского Союза С. Л. Соколову. Повстречался со всеми, от кого зависит состояние наших дел в Афганистане, и со всеми обо всем договорился, кроме министра обороны. Хотя Сергей Федорович и предупреждал меня, что не надо поднимать вопрос о предстоящей Хостской операции, я все-таки попытался логически убедить Сергея Леонидовича в необходимости перенести операцию месяца на два. Но министр обороны даже не стал меня слушать — решение принято, надо выполнять. Было странно — даже Д. Ф. Устинов прислушивался к тому, что я говорил, хотя и не переносил меня (как и Огаркова).

Вернувшись в Афганистан, я сосредоточил основные усилия оперативной группы и свои лично на том, чтобы всячески помочь правительственным войскам провести операцию в округе Хост по овладению базой противника Джавара. К этому же, когда позволяла погода, максимально привлекалась и боевая авиация 40-й армии.

Но оппозиция, ее отряды, находившиеся вдоль государственной границы в районе Парачинарского выступа и южнее, до Хоста включительно, буквально измывались над правительственными войсками. Поэтому последние не столько продвигались, сколько «топтались» на месте, намереваясь нанести поражение нападающим бандам, а фактически сами несли большие потери.

Первоначально всей группировкой командовал командир 3-го армейского корпуса афганской армии генерал Делавар. Однако осложнившаяся обстановка потребовала укрепления руководства. Для проведения этой операции министр обороны ДРА, по согласованию с Кармалем (который к этому времени уже совсем утратил свой авторитет), назначил руководителем операции первого заместителя министра обороны генерал-лейтенанта Азими. В помощь ему была выделена оперативная группа Генерального штаба.

Но и это не изменило обстановку. Она становилась все хуже и хуже. Я с группой офицеров вылетел в Хост, чтобы на месте разобраться в обстановке. Затем провел беседу с генералом Азими. В итоге понял, что ни Азими, ни его аппарат совершенно не знают обстановки и не способны дальше управлять войсками.

Понеся потери от 60 до 70 процентов боевых подразделений (убитые, раненые, дезертиры), войска, выйдя через 1,5 месяца выдвижения в район Хоста на последнем дыхании, фактически уже не были способны даже пошевелить пальцем. Они пришли и просто легли. А попытка командования на второй день поднять их в наступление закончилась тем, что душманы отбросили правительственные части на 5—7 километров и стали уже угрожать Хосту. Пришлось принимать экстренные меры (в основном авиацией), чтобы пресечь эту тяжелую тенденцию.

Делая для себя вывод о том, что Азими надо немедленно заменить боевым генералом, я намекнул ему в беседе, что после всех этих передряг ему лучше отдохнуть. «Тем более, — сказал я, — мне известно, что у вас не все в порядке со здоровьем». Азими сразу ухватился за эту «соломинку» и начал мне рассказывать, сколько у него болезней и что, конечно, ему надо подлечиться.

Отдав на месте все необходимые распоряжения о закреплении занимаемых рубежей и проверив непосредственно в войсках их способность выполнить эту задачу, я отправился в Кабул.

Кстати, в отношении проверки способностей и возможностей приведу один пример. На окраине Хоста имеется гора Матун с крепостью. Наверху, в этой крепости, стоят на прямой наводке 130-мм орудия. Это мощные дальнобойные средства. Стрельбой этой батареи в течение часа фактически были рассеяны все банды, которые группировались восточнее и юго-восточнее Хоста. Наблюдая эту картину, особенно как душманы старались укрыться от обстрела, я понял, что силы есть, их надо только хорошо организовать и мобилизовать.

В Кабуле я сразу договорился с Главным военным советником (уже новым), министром обороны и с Генеральным штабом армии ДРА о том, что надо срочно заменить руководство. Вместо генерала Азими, который «болеет», предложил назначить генерала Гафура — первого заместителя начальника Генштаба ДРА. Это не вельможа, а боевой полевой генерал, с хорошими организаторскими способностями и твердым характером. Одновременно решили немедленно направлять транспортной авиацией: пополнение (несколько тысяч человек) в имеющиеся в Хосте части и дополнительные войска из афганской армии, а также подразделения КГБ и МВД.

С командованием 40-й армии договорились, что в эту операцию надо немедленно включить советские войска — наша артиллерия и авиация, имея своих корректировщиков и авианаводчиков непосредственно на наблюдательных пунктах, афганских командиров будут поддерживать огнем, а наши мотострелковые подразделения и десантники станут во второй линии за афганскими частями, имея с ними визуальную связь. Решено было направить пять батальонов: три — из 56-й десантно-штурмовой бригады и два — из 345-го отдельного парашютно-десантного полка. Руководителем всей советской группировки (в том числе артиллерией и авиацией) был назначен начальник штаба 40-й армии генерал Ю. П. Греков. Общее руководство всеми силами можно было бы возложить на Главного военного советника (тем более что инициатива исходила именно отсюда) или взять все на себя. Учитывая, что генерал-полковник В. А. Востров только вступил в должность советника, ставить его в сложное положение (фактически под удар, так как не известно, чем все это закончится) было бы неправильно. Поэтому, как и в Кунарской операции, я решил руководить действиями лично.

Для того, чтобы у афганцев не возникло никаких недоразумений и вопросов, я ввел в курс дела в полном объеме нашего посла Ф. А. Табеева. Фикрят Ахмеджанович прекрасно ориентировался в обстановке и пообещал довести до всех руководителей, в том числе и до Б. Кармаля, добавив: «Хотя ему можно ничего не говорить, так как его песенка уже спета и его скоро сменит Наджиб». Такая перспектива в афганских делах меня, конечно, обрадовала, но я попросил все-таки обстановку Кармалю сообщить (конечно, это мог бы сделать и я, но именно из соображений его смены, о чем мне тоже было известно, я счел нецелесообразным с ним встречаться).

Одновременно я послал на имя министра обороны донесение следующего содержания (донесение характерное, поэтому прошу читателя обратить внимание, хотя дано в сокращенном варианте):

«Министру обороны СССР
Маршалу Советского Союза
товарищу Соколову С. Л.

Докладываю

Боевые действия афганской армии в районе Хоста могут оцениваться по своим предварительным результатам как неудовлетворительные, хотя мятежники и понесли большие потери в личном составе и вооружении.

Причины:

1. Плохая выучка привлеченных к операции войск и авиации, низкий морально-боевой дух личного состава. В связи с этим боеспособность дивизий и их возможности крайне ограничены. Кроме того, командиры 7-й, 8-й, 14-й пд и особенно 3-го АК не подготовлены в полной мере к управлению войсками в таких сложных условиях.

2. Недостаточно вскрыт и неправильно оценен противник до начала боевых действий. Он оказался сильнее, чем предполагалось. Близость территории Пакистана позволила ему беспрепятственно наносить огневые удары по частям правительственных войск и постоянно маневрировать и беспрепятственно восполнять потери в живой силе и оружии. Кроме того, мятежники пользовались сильной огневой поддержкой с территории Пакистана, особенно при движении войск вдоль границы. Непосредственно в боях за базовые районы Джавара, Мирахаза (южнее Хоста) принимают участие пакистанские малиши, обладающие хорошей выучкой и устойчивостью.

3. Неудачный выбор времени проведения боевых действий. Наиболее благоприятным периодом для этого района являются январь — начало февраля или апрель — май. Конец февраля и март характеризуются обильными дождями со снегом (особенно в этом году), что вынудило войска двигаться в распутицу по единственной дороге под обстрелом противника.

4. Сложные погодные условия, затяжные (30 суток) и «неудобные» для войск бои (в колонне) при выдвижении вдоль госграницы измотали личный состав, он утратил и без того низкий моральный дух. Краткая подготовка к боевым действиям в районе Хоста с 31 марта по 4 апреля не позволила восстановить силы.

5. В ходе боевых действий руководители допускали необъективные оценки обстановки, неправдивые доклады о положении и характере действий войск, что не позволяло должным образом влиять на обстановку.

6. Ошибки в применении десантов. Планирование десантирования было осуществлено правильно. Однако практическое применение организовано неудовлетворительно. Из-за просчетов ведущего экипажа десанты были высажены на площадки, находящиеся в 4—20 км от запланированных, что позволило мятежникам разбить десанты в течение одного дня. Неудовлетворительная штурманская подготовка экипажей, плохое ориентирование на местности при десантировании (только по курсу и времени) — основная причина уничтожения десанта противником.

Принятые меры:

1. Дополнительно спланированы и осуществляются массированные удары авиации и огонь артиллерии по опорным пунктам и разведанным огневым точкам противника, в том числе с применением боеприпасов «Штурм» (на подступах к базам опорные пункты оборудованы бетонными укрытиями, бронеколпаками, имеются окопанные танки).

2. В район боевых действий переброшены и перебрасываются дополнительные силы — 50-й пп 18-й пд, 8-й пп 11-й пд, пп 21-й мпбр, б-н СПН правительственных войск.

Для поддержки афганских войск переброшены: наша десантно-штурмовая бригада (три батальона) и отдельный парашютно-десантный полк (два батальона).

3. Усилена разведка всех видов, в том числе против племени джадран (наиболее агрессивное).

4. Укреплено руководство афганскими войсками. С этой целью вместо генерал-лейтенанта Азими (болен) руководителем боевыми действиями назначен генерал-лейтенант Гафур...

Руководство частями 40-й армии осуществляет начальник штаба 40-й армии генерал Ю. П. Греков. Координация действий всех войск проводится Оперативной группой МО СССР в ДРА непосредственно в районе боевых действий.

Предварительные выводы (уроки):

1. Необходимы радикальные меры по укомплектованию войск афганской армии (особенно 1-го и 3-го АК) — в том числе войск в районе Хоста — сейчас в воюющих дивизиях по 200—300 чел. в цепи... (сказались огромные потери на марше).

2. Воздерживаться от крупномасштабных боевых действий самостоятельно афганскими войсками большой продолжительности и в отдаленных районах от пунктов дислокации. Продолжительность боевых действий не должна превышать 10—12 дней.

3. Боевые действия против базовых районов, находящихся вблизи границы или в районах, исключающих их изоляцию от притока резервов противника, войскам не проводить. Такие районы подвергать массированным ударам авиации с применением дистанционного минирования, авиационных бомб объемного взрыва и т. п.

Дальнейшие действия:

...Учитывая, что результаты ведущихся боевых действий будут носить значительный военно-политический смысл, целесообразно постоянно максимально наращивать удары авиацией по обнаруженным целям противника с одновременным проведением более эффективных мероприятий по дальнейшей подготовке афганских войск к решительным наступательным действиям и применить максимальное количество афганских боевых частей для достижения успеха.

Варенников

Апрель 1986 г.».

Таким образом, из этого донесения видно, что всё то, о чем я предупреждал (а я говорил, что может произойти такая беда), — все произошло. В то же время мною определены меры для окончательного решения стоящей задачи, а также уроки, которые мы извлекли для себя.

Но каково было мое удивление, когда я на свое донесение буквально на второй день получаю от министра обороны шифровку-ответ, в котором он отмечает, что допущены ошибки (именно те, от которых я хотел всех оградить) и что ни новый Главный военный советник Востров (который никакого отношения к этим ошибкам не имеет), ни Оперативная группа МО СССР (имеется в виду Варенников) не приняли должных мер, чтобы своевременно эти ошибки были исправлены. И далее ставились задачи, которые мы уже выполняли и которые составляли лишь часть от того, что уже организовано. Вот так-то! Все то, что я написал в донесении, Сергей Леонидович вернул мне бумерангом. Мол, чтоб не подавал голоса.

У военных прижилась байка, которая очень хорошо показывает, что такое «требовательный» командир. А суть ее в следующем.

В одном из подразделений произошло происшествие. Старший начальник вызывает командира этого подразделения и сразу же задает вопрос:

— Почему это происшествие произошло у тебя в подразделении?

— Докладываю. Вчера...

— Молчать! Я спрашиваю тебя, почему произошло это тяжелое происшествие?

— Товарищ полковник, вчера...

— Молчать! Я еще раз спрашиваю...

И так бесконечно.

Конечно, все, что было приказано, мы полностью уже и без этой телеграммы выполнили, за исключением срока представления на утверждение плана на ведение дальнейших боевых действий. Мы его представили не 17-го, а 12-го апреля. А уже 17.04.86 начали активные боевые действия. Хотя мне лично было совершенно непонятно — к чему представлять в Москву этот план? Даже в годы ВОВ такого не было.

Отдав все необходимые распоряжения, я со своей группой управления, а также генерал Греков со своими офицерами отправились в Хост. Первое, с чего начали, это определились с командными пунктами. Я принял решение наш основной командный пункт расположить непосредственно в районе боевых действий. За базу под КП были взяты развалины кишлака Тани (15 км юго-восточнее Хоста). Запасной командный пункт мы сделали в Хосте, здесь же был главный узел связи, через который мы сносились со всем миром и могли использовать для дублирования команд в подчиненные части, если вдруг наша прямая связь из Тани с ними будет разрушена.

В Хосте было все устроено, зарыто, защищено, обеспечивались и управление, и быт. А в Тани все делалось с «чистого листа» и на «целине». Там не было ничего, кроме трех полуразрушенных саманных домов. Один взяли мы с генералом Грековым и, отрыв по соседству ряд окопов, соединив их и дом траншеями, получили то, что надо. Внутри дома, состоявшего из одной уцелевшей большой комнаты с толстыми саманными стенами, мы расположили узел связи и оперативно-разведывательную группу. А наверху, на плоской толстой крыше, мы расположили наблюдательный пункт, где кроме нас, разведчиков с приборами наблюдения и связистов были артиллеристы и авиаторы, в том числе авианаводчики (до сих пор не могу понять, почему не обвалилась крыша — ведь все из самана).

В двух других домах, в 50—60 метрах от нас, расположился командный пункт генерала Гафура. У нас было визуальное общение, и если не было обстрела, то можно было переговариваться — он понимал по-русски, к тому же у нас были переводчики. Гафур приблизительно так же, как и мы, оборудовал, точнее, приспособил свои дома под военные нужды! В тылу у нас был глубокий высохший арык, где размещался весь быт, медпункт и небольшие склады с имуществом, а также подразделения охраны, БТРы и боевые машины пехоты (БМП). Дома наши вместе с наблюдательными пунктами были накрыты маскировочными сетями песочного цвета, что соответствовало местности — нигде поблизости никакой растительности не было. Кстати, отправляясь по полевой дороге-тропе из Хоста в Тани на бронетранспортере, мы пересекли небольшую речушку Вурзихвара, у которой было твердое, из гальки, дно и почти пустынные берега.

Наше небольшое плато находилось на высоте 1200—1300 метров над уровнем моря. На севере его граница проходила от Хоста около десяти километров к Айубхейль на восток, а на запад— тоже в пределах десяти километров к Ходжа-Рахиму. На юг плато простиралось километров на двадцать, приблизительно в центре его и находился кишлак Тани. Далее, там, где кончалось плато, начинались горы высотой 2500—3500 метров. У подножия гор, в расщелинах и небольших ущельях росли небольшие деревья и кустарники.

Подножия всех гор, их склоны и вершины занимали душманы. Поэтому во время подготовки наших действий, приблизительно с 7 апреля и до начала наступления, всю боевую авиацию нашей 40-й и афганской армий мы вынуждены были сосредоточить на эти цели. С 7 по 12 апреля выбивали «духов» из предгорья и с гор, расположенных восточнее плато: здесь засели бандформирования и здесь находились подступы к укрепленному району Джавара.

Оттеснив противника в горы и выдвинув на определенные рубежи афганские войска, мы смогли полностью занять плато, предгорье и склоны гор, обращенные к нам. В «затылок» афганским частям были поставлены на визуальную видимость наши подразделения, причем между нами установили проводную и радиосвязь. Естественно, была и единая для всех таблица сигналов.

Учитывая, что войскам на пути к Джаваре придется прорывать фактически три оборонительных рубежа, хорошо оборудованных в инженерном отношении, я принял решение — прямо здесь, неподалеку от Тани, в предгорье и на склонах гор, провести показное батальонное тактические учение с боевой стрельбой. Для этого мы создали мишенное поле, т. е. построили оборону противника и провели с одним из батальонов 56-й десантно-штурмовой бригады тактико-строевые занятия по прорыву этой обороны. А 12 апреля вызвали всех командиров рот, батальонов и полков афганской армии, оставив за них штатных офицеров. Приглашены были и офицеры наших частей.

Это был большой, даже двойной риск. Во-первых, оставшись без своих непосредственных командиров, подразделения значительно снижали свою устойчивость. Во-вторых, проводя занятия в предгорье и на склонах гор, мы уже находились в зоне интенсивных обстрелов реактивными снарядами. Если до Тани противник немного не доставал, то предгорье он ежедневно и многократно обстреливал на всех основных направлениях. Однако, изучив в течение нескольких дней эту стрельбу, мы установили, что у противника есть система, а в этой системе имеются «окна», когда обстрел не ведется. Вот в такое «окно» мы и поставили свое занятие.

Конечно, разгадав нашу задумку, противник вполне мог нанести огромный ущерб, накрыв весь командный состав— наш и наших афганских друзей. Но такую возможность он не использовал. Видно, не имел данных и не просматривал тот участок, где проходило это учение. Военные знают, что такое тактическое учение с боевой стрельбой артиллерии, танков, всех видов стрелкового оружия и бомбо-штурмовых действий боевых самолетов и вертолетов. А для всех остальных я поясню — всё происходит, как в бою: применяется всё вооружение и боевая техника, но стрельба ведется по мишеням. При этом отрабатывается взаимодействие всех наступающих подразделений между собой и согласование их действий с огнем артиллерии и авиации. Это архиважно и архисложно претворить всё в реальных действиях. И это опасно даже без присутствия реального противника.

Для того, чтобы все офицеры хорошо усвоили, как выполняется тот или иной тактический прием, мы в ходе учений делали паузы и поясняли. А если были просьбы показать еще раз, то мы отводили подразделения на определенный рубеж и повторяли этот прием.

В целом учения прошли нормально и, конечно, сыграли свою роль в будущем. Однако в ходе их я был напряжен до крайности, опасаясь обстрела, хоть мы и «провентилировали» капитально в этот день все возможные площадки противника, откуда делались пуски реактивных снарядов (нанесли авиационные и артиллерийские удары).

Особое внимание я уделил не только методам штурмовых действий (что ожидало нас при штурме Джавары), но и использованию артиллерийских корректировщиков огня и авианаводчиков. В оставшееся до 17 апреля время я рекомендовал всем, кто может, кому позволяет обстановка, провести поротно такое учение с боевой стрельбой, но накоротке. Одновременно сказал, что еще лучше будет, если до назначенного времени (до 17.04) частными боями (согласовывая это с соседями и советскими командирами, которые стоят во второй линии) удастся улучшить свои позиции и выйти к первому кольцу обороны Джавары.

Фактически так было и сделано. К исходу 15 апреля войска уже изготовились для штурма. 16 апреля было отведено для уточнения задач и взаимодействия, пополнения вооружения боеприпасов, продовольствия, медикаментов и прочего. Весь день 16 апреля авиация наносила бомбо¬штурмовые удары по первой позиции и по отдельным целям в глубине. Дальнобойная артиллерия и реактивные установки «Град» и «Ураган» обрушили свои удары непосредственно по ущелью, где находилась база Джавара, а также по целям на территории Пакистана.

По поводу ударов по особо важным целям на территории Пакистана надо остановиться подробно. Дело в том, что после двух провалившихся войн, организованных Англией против Афганистана (1878—1880 годы) и имевших цель присоединить эту страну к Индии, западные земли которой были британской колонией, Англия в 1893 году вновь начала угрожать Афганистану войной. Не желая кровопролития, эмир Афганистана Абдулрахман решил пойти на компромисс и согласиться с предложением секретаря по иностранным делам колониального правительства в Индии Дюранда о присоединении к Западной Индии некоторых восточных районов Афганистана. Была создана смешанная комиссия во главе с Дюрандом, которая провела соответствующую линию, назвав ее государственной границей. К сожалению, в 1919 году в г. Равалпинде (Индия) был подписан договор, который признавал «линию Дюранда». В 1921 году в Кабуле был ратифицирован договор, по которому Англия признала независимость Афганистана, но напряжение по этой проблеме не было снято. «Линия» резала по живому племена (в основном пуштунские), они искусственно разрывались. Даже некоторые роды и семьи частично проживают в Пакистане, который в итоге Второй мировой войны был создан за счет земель Индии и Афганистана.

Поэтому коренное население и в первую очередь пуштуны не признавали и не признают сейчас «линию Дюранда». Она формально на картах государств присутствует, а на месте люди как ходили, так и ходят по обе стороны и не намерены даже и слушать о существовании такой границы. При этом такое мнение бытует на уровне самых высоких авторитетов, имеющих прекрасное европейское образование. Мне приходилось встречаться с ними и у президента Наджибуллы, и в советском посольстве.

Вот почему мною иногда принимались решения о нанесении огневых ударов по объектам, представляющим особую опасность и расположенным вблизи госграницы на территории Пакистана (земля-то фактически афганская). Конечно, приведенное выше, так сказать, обоснование не было основным. Главное было в другом. В приграничной зоне, приблизительно в полосе до 5—7 километров от границы, противник, как правило, сосредоточивал свои отряды или караваны перед переходом на территорию Афганистана. Здесь же размещались приграничные склады (оружие, боеприпасы, продовольствие, имущество). Наконец, в этой же полосе, как правило, находились огневые позиции реактивных установок или площадки под реактивные снаряды с дальностью действий до 20 километров, т. е. они прекрасно простреливали приблизительно 15 километров афганской территории.

Спрашивается, в условиях, когда я располагаю достоверными данными о наличии такой цели, надо действовать или сидеть сложа руки. Конечно, надо действовать, и немедленно! Ведь если душманы, да и малиши (добровольные пограничные поздразделения, находящиеся на службе в пакистанской армии) постоянно со «своей» территории обстреливают части правительственных войск Афганистана, то почему мы должны соблюдать какие-то правила?! Тем более что эта приграничная зона фактически является исконно территорией Афганистана.

Разумеется, я никому не разрешал принимать решение на обстрел объектов на территории Пакистана, дабы не ставить этого командира или начальника в сложное положение, если вдруг вопрос приобретет обостренный официальный характер. Поэтому удары артиллерии (в том числе реактивной) и боевой авиации наносились только по моему решению и с моего ведома. При этом нашей авиации категорически запрещалось приближаться к границе ближе пяти километров, поэтому бомбовые удары они часто наносили из положения кабрирования — не залетая на территорию Пакистана.

Руцкой — афганский саксаул

Это положение, кстати, грубо было нарушено в этом районе в 1988 году летчиком А. В. Руцким. Его самолет был подбит, сам он катапультировался и приземлился на территории мятежников (в Пакистане). Используя каналы связи наших военных разведчиков и разведчиков КГБ с душманами, а также каналы Наджибуллы (т. е. все было поставлено «на ноги»), мы сделали всё, чтобы его «выкупить» — а у душманов купить можно было все. Решив эту задачу и приведя Руцкого в порядок после тяжелых испытаний, — направили его, как исключение, учиться в Военную академию Генерального штаба. Он получил «полковника». Ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Некоторые шутили: «Героя» за то, что по своей нерадивости попал в плен». Правда, не выполнили в те годы еще одного его пожелания — не присвоили по окончании академии звания генерала. Это ему не понравилось, хотя он прекрасно знал, что таких прецедентов не было. Однако ему пообещали генеральскую должность, а звание это он может получить уже в войсках.

Нет, Александр Владимирович кровно на всех обиделся и ушел из Вооруженных Сил, став сподвижником Ельцина. Они вдвоем захватили на выборах высшие посты России — президента и вице-президента. И вдруг события августа 1991 года. Руцкой летит в Форос «спасать» Горбачева, хотя, как известно, «спасать» этого «узника» было не от кого. На обратном пути убеждает Горбачева, чтобы Крючков и Язов были арестованы (видно, в порядке благодарности — ведь по их приказу Руцкой был освобожден из плена и был представлен к Герою), а за «спасение» получает от Горбачева долгожданного «генерала». Правда, в последующем пути-дороги Ельцина и молодого генерала разошлись, хотя последний всячески старался отношения с Ельциным сохранить. Потом вдруг Руцкой переодевается в патриотические одежды, начинает блокироваться с Хасбулатовым. На сессии Верховного Совета заявил, что у него есть одиннадцать чемоданов с компроматом на Ельцина и его окружение. Затем наступил сентябрь 1993 года. Ельцин подписывает Указ № 1400 о роспуске съезда народных депутатов. В ответ съезд отрешает его от должности и избирает исполняющим обязанности президента борца с коррупцией Руцкого. Но кроме громких речей перед депутатами и телекамерами генерал и и. о. президента не сделал ничего, чтобы выполнить конституционные решения последнего в истории съезда народных депутатов России.

А когда Ельцин расстрелял Верховный Совет и безоружных людей из танков, бедный Александр Владимирович весь извелся, доказывая всем (когда его арестовали), что он ни разу из автомата не выстрелил, и показывал при этом, что его оружие еще в заводской смазке. Но все равно его посадили в Лефортовскую тюрьму. Спасла амнистия. После этого он снова ударился в политику — создает фиктивное политическое движение с эффектным названием «Держава». И просит, чтобы его приняли в народно-патриотический союз России, который возглавляли Г. А. Зюганов и Н. И. Рыжков.

Аппетит приходит во время еды: захотелось ему стать губернатором Курской области и, естественно, автоматически войти в Совет Федерации. А у КПРФ уже кандидатом на эту должность со стопроцентной гарантией был готов Александр Николаевич Михайлов, в чем я лично убедился, работая по этой теме в Курской области. Но Руцкой не дремлет. Он в буквальном смысле зацеловал и Геннадия Андреевича, и Николая Ивановича, выпрашивая эту должность и давая торжественную клятву, что будет не покладая рук работать на благо народа и на народно-патриотический союз России. В Курск на имя Михайлова летит распоряжение: «Надо уступить место Руцкому». Михайлов собирает обком КПРФ. Все единогласно отстаивают кандидатуру Михайлова. Тогда в Курск приезжает Николай Иванович Рыжков с решением НПСР и принуждает Михайлова выступить в средствах массовой информации в пользу Руцкого. Культурный и порядочный А. Н. Михайлов, конечно, не мог противиться. Поскольку это касалось его лично, было просто неприлично устраивать тяжбу. И он снял свою кандидатуру в пользу Руцкого, призывая всех своих избирателей голосовать за него.

Ну, а что из этого вышло, мы знаем. Руцкой сразу же после восхождения на губернаторский трон скрутил две фиги — одну Зюганову, а вторую — Рыжкову. В тот же день этими же руками написал и направил послание Ельцину в признании своей неугасшей к нему любви, одновременно покаялся, что когда-то заблуждался и был не прав, а сейчас будет верен до гроба и всячески будет его поддерживать. И в этом он, наконец, откровенно продемонстрировал свою последовательность — все делает, как обещал. Так, по мелочам только прокуратура занимается отдельными моментами его титанической деятельности, что не помешало ему найти время и отбить у лейтенанта жену, которая моложе его лет на тридцать, и жить в свое удовольствие.

А как же Г. А. Зюганов и Н. И Рыжков? Да никак! Обмолвились как-то: «Ошибка получилась...» И все! Но чтобы не ошибаться, надо советоваться. Тем более что есть люди, которые знают таких патологических предателей как облупленных.

Вот такой мы вырастили в Афганистане саксаул.

Да, действительно, я отдавал приказы на проведение ударов по особо опасным объектам на территории Пакистана в приграничной зоне. В то же время в этой ситуации возникает резонное опасение — ведь может возникнуть конфликт между СССР и Пакистаном, а следовательно, и с Соединенными Штатами. Не лучше ли было для личной безопасности согласовать это с Москвой? Для меня это означало, что я должен был бы каждый раз спрашивать разрешения на такую акцию у министра обороны. Уверен, что никакой министр или другой государственный деятель на такой шаг никогда разрешения не даст. Это во-первых. А во-вторых, он еще и подумает: «Зачем тебя туда посылали? Чтобы по каждому поводу испрашивать разрешения? Да здесь и солдату понятно, что надо бить, и бить, не мешкая!» Понимая все это, я уверенно практиковал такие действия, не втягивая в это дело Москву, но издалека намекал об этом Наджибулле и нашим послам, а в мою бытность их было четыре: Ф. Табеев, П. Можаев, Н. Егорычев и Ю. Воронцов. Все они меня поддерживали. Но я их информировал не для того, чтобы заручиться поддержкой в их лице, а тем более найти опору — нет, я готов был взять всю полноту ответственности на себя. Но делал это для того, чтобы они в случае, если этот вопрос вдруг всплывет, могли бы сразу его парировать: душманы и даже пакистанцы постоянно из пограничной зоны обстреливают и советские войска, и войска афганской армии.

Итак, 17 апреля войска, заняв фактически на всем фронте исходное положение непосредственно перед первым рубежом обороны противника, после артиллерий¬ской и авиационной подготовки атаки перешли в наступление. Надо сразу отметить, что наши учения и в целом подготовка к действиям оказались эффективными — в течение дня мы захватили оборонительные сооружения фактически на всем фронте. Этому уже способствовала и погода. Но дальше афганцы двигаться не стали. Они хорошо устроились в окопах и блиндажах, захватили небольшие трофеи и решили, очевидно, на этом все закончить. Нам пришлось потратить целые сутки, чтобы убедить, в том числе офицеров, что надо идти до конца. Наконец, генерал Гафур мне откровенно сказал: «Мы в прошлом году и до этого не выходили даже на этот рубеж. Отгоняли душманов от Хоста и докладывали, что Джавара взята. А на самом деле никто там и не был. Ограничивались ее обстрелом дальнобойными средствами, в том числе авиацией. И это помнят многие участники этих событий, в том числе офицеры. Вот почему сейчас бытует такое настроение. Но сейчас надо что-то предпринять. Я полностью поддерживаю ваше решение — Джавару надо взять».

Но что именно предпринять, чтобы поднять людей в атаку, никто не знал. Хотя все офицеры и солдаты афганских подразделений были согласны, что душманов надо выбить из Джавары. Переоценив обстановку и повстречавшись со многими офицерами, а также послав генерала Грекова непосредственно на передний край наших афганских войск — с целью изучения истинной обстановки, я пришел к выводу: афганские солдаты и офицеры просто боятся идти дальше в наступление, — и противник силен, и местность очень тяжелая. Чтобы выйти и атаковать второй рубеж, надо было около километра спускаться по крутому скалистому уклону, а затем столько же подниматься вверх. Конечно, если противника не подавить, он сто раз убьет каждого наступающего.

Принимаю решение — всем нашим батальонам войти в траншею, которую занимают афганские войска, и огнем с места из всех видов пулеметов (в том числе крупнокалиберных), 82-мм минометов и ПТУРСов (по особо важным целям мы их тоже применяли — эффект отличный) полностью подавить противника и не позволить ему даже поднять головы. Причем стрелять до тех пор, пока афганские подразделения не сблизятся с противником и не перейдут в атаку. В это же время артиллерия с закрытых позиций будет также вести огонь — вначале по переднему краю, а затем по сигналу перенесет удар по глубине. Авиация будет проводить бомбоштурмовые удары по третьему рубежу и непосредственно на базе Джавара.

Все это было детально рассказано в каждом афганском подразделении, и это возымело действие. Но какой это был адский труд.

Кстати, я очень переживал, когда кого-то посылал на вертолете в горы ближе к переднему краю. В частности, несколько раз летал Ю. Греков. Этот мужественный, бесстрашный человек и в последующих операциях проявлял себя отважно. Но каждый раз, когда вертолет с ним улетал и кружил уже далеко над вершинами скалистых гор, я весь был в напряжении и заклинал, чтобы его не сбили. А это запросто могло произойти.

С приходом наших подразделений в подразделения афганцев последние сразу воспряли духом. А когда был доведен наш план дальнейших действий, то уже появились и улыбки, и шутки. Солдаты начали меняться значками, головными уборами и прочими вещами.

Наступление возобновилось, и второй рубеж был взят без особых потерь. Таким же методом мы действовали и при наступлении на третий основной рубеж. Здесь, однако, было посложнее. Противник защищался фанатически и, несмотря на наш ураганный огонь, жестко сопротивлялся.

Непосредственно в наших действиях тоже было немало курьезных случаев, о чем свидетельствует беседа А. Ляховского с Ю. Грековым (А. Ляховский. «Трагедия и доблесть Афгана», с. 306):

«Генерал-майор Ю. Греков, вспоминая Джавару, рассказывал мне, как они попали под минометный обстрел мятежников. И, как говорится, еле унесли ноги: «Когда мы садились на вертолете на площадку подскока, то заметили, что на ней то тут, то там отмечаются разрывы снарядов. Я увидел начальника штаба 56-й одшбр майора В.Евневича, который сидел под одиноким деревом и махал нам рукой, чтобы мы бежали к нему. На краю поляны в яме сидел солдат и тоже подавал знаки, пытаясь привлечь к себе наше внимание. Когда вертолет приземлился, люди из него стали разбегаться кто куда. Я сначала хотел бежать к Евневичу, но увидел, что генерал армии В. Варенников побежал к солдату, и кинулся за ним. Спрыгнув в яму, мы долго не могли отдышаться — сказывалось высокогорье. Когда обстрел закончился, Варенников, поблагодарив солдата, сказал, что он выбрал самое лучшее место для укрытия.

Пару дней спустя при штурме Джавары я вдруг заметил, что одно орудие стреляет в сторону и разрывы снарядов ложатся в месте расположения афганской дивизии, куда уехал генерал армии Варенников. Я тут же принял меры, чтобы остановить стрельбу. И вовремя. Как потом выяснилось, ошибся наводчик орудия, установив прицел на одно деление левее. Проверяющие тоже не заметили ошибки. Из наших никто не пострадал, а у афганцев погибло одиннадцать человек. Варенников, выйдя из-под обстрела и разобравшись в чем дело, только и сказал: «Прискорбный случай». Этим и закончилось».

После того, как мы овладели третьим рубежом, у нас вдруг все окончательно застопорилось. А уже наступило 21 апреля. Никто не может мне объяснить, почему афганские подразделения, захватив третий рубеж, не хотят сделать последний рывок и овладеть непосредственно базой. Ведь уже «рукой подать», цель вот она, рядом! Возможно, сказались потери при штурме третьего рубежа, не исключено, что влияло отсутствие наших солдат, которых мы оставили на втором рубеже, откуда они и поддерживали наших друзей-афганцев.

Мне все-таки хотелось, чтобы афганские части сами взяли Джавару и тем самым подняли свой боевой и моральный дух, утвердились в мысли, что они способны самостоятельно выполнять самые сложные задачи. Поэтому втягивать наши подразделения на третий рубеж не хотелось. Тем более это уже совсем близко от Пакистана— артиллерия противника могла вести прицельный огонь.

Но что же делать, чтобы в последний раз поднять афганскому солдату дух и стимулировать активные действия? Говорю генералу Гафуру:

— Ну, растолкуйте наконец солдатам и офицерам, что главная задача — прорыв обороны — уже решена! Надо теперь спуститься с гор в ущелье и дружной атакой захватить базу. И у нас будет победа.

— Мы именно так и рассказывали. Все соглашаются, но, наверное, чего-то боятся...

— Ну, чего же бояться, когда там все перебито? Только сегодня сделано около ста самолето-вылетов.

— Боятся.

— Гафур, а если сказать солдатам, что там, в Джаваре, несметные богатства, и все, что они захватят, возьмут себе?.. — У меня уже больше не было аргументов, и я пошел на такой шаг. Но я смотрю — генерал Гафур весь расцвел:

— Генерал Варенников, вы отлично знаете афганского солдата. Отлично! Я думаю, что это уж их поднимет, обязательно!

Машина закрутилась. Гафур переговорил со всеми командирами. Все отлично восприняли эту идею. Учитывая, что день уже шел к концу, атаку назначили на завтра. С наступлением утра предварительно нанесли массированный огневой налет артиллерии и удары авиации. Удары планировались также по объектам вблизи Джавары на территории Пакистана.

Невозможно передать предчувствие уверенности в успехе, какое появляется у человека на войне. У меня это бывало в годы Великой Отечественной войны накануне какого-то боя или операции, когда фронт готовился к наступлению, завтра утром должна быть атака и я, как видно и все, чувствовал, что все пройдет успешно. Такое ощущение пробуждалось и в Сирии, точнее, в Ливане, когда мы разъезжали и бегали по долине Бекаа. Это же я испытывал и на переднем крае на юге Анголы, когда был конфликт с ЮАР. Это чувство проснулось у меня и сейчас, в Афганистане: я уверовал, что завтра, с утра, все решится положительно.

В связи с этим и желая, чтобы этот успех был как следует использован в пропагандистском плане, я позвонил в Кабул и приказал передать мою просьбу послу Ф. Табееву о том, что желательно перебросить в Хост к следующему утру все возможные средства массовой информации, в том числе телевидение, чтобы широко показать взятие «неприступной» базы моджахедов Джавара. Вскоре мне сообщили, что все будет исполнено.

Утром, получив доклады о готовности, мы предварительно нанесли мощный огневой удар, а затем всё двинулось вперед. Наблюдая эту картину в бинокль, я не мог понять, что там происходит. Поэтому начал вызывать к аппарату наших офицеров, находившихся с афганскими частями на переднем крае. Они докладывают, что действительно все двинулось вперед, однако никакой боевой цепи нет и никто — ни противник, ни солдаты правительственных войск — не стреляют. Противник частично перебит, а частично оставил позиции и ушел. Редко кое-где «огрызались» заслоны. Что же касается афганских солдат, то они собрались группами по три-пять человек и, забросив автоматы за плечо, с мешками и различными чувалами, быстро, быстрее, чем обычно идут в атаку, бросились вперед. Их «ждали» трофеи. Я сказал об этом генералу Гафуру и предупредил, что можно попасть в западню, но он меня успокоил: «Все будет хорошо».

Через два часа командир 25-й пехотной дивизии афганской армии доложил, что они ворвались в Джавару. Я передал в ответ, что вылетаю к нему на вертолете, который у меня был уже на «подогреве» на аэродроме в Хосте— до нашего командного пункта пять минут лёта. Собрав небольшую группу, мы полетели. Условились, что садиться на площадку будем без захода и кружения, что мы всегда делали в случае высокой опасности. Обычно сразу, не выключая двигателей, выскакиваем, чтобы не дать противнику собраться и обстрелять. Но в этот раз так не получилось. Подлетая к намеченной площадке, мы опять увидели, что она вся в дыму и пыли, шел обстрел реактивными снарядами и минометами. Мы вынуждены были немного «отойти», сделать пару кругов в стороне, и когда, на наш взгляд, несколько утихло, пошли на посадку— другой, запасной площадки у нас не было. Как только вертолет коснулся земли, мы, как горох, высыпались на землю — и врассыпную — и солдаты, и генералы. Оказывается, обстрел продолжался. Вертолет, высадив наш десант, взмыл вверх и пошел на аэродром. Добежав до обрыва площадки, я кубарем скатился вниз. И надо же — сразу попал на командира 25-й пехотной дивизии и его советского военного советника полковника С. Коренного.

Приведя себя в порядок и отдышавшись, я попросил доложить обстановку, а про себя подумал: хорошо, что я не побежал в другом направлении. Через пять—десять минут поодиночке начали собираться те, кто был в нашей группе. Оказалось, что все невредимы, не считая синяков и шишек. Позже в шутку и всерьез я все-таки сказал, вспоминая этот эпизод: «Хороши боевые друзья — бросили начальника и разбежались по кустам и щелям». Конечно, я понимал, что никто этого не хотел, но ситуация внезапно сложилась именно так, что надо было спасаться.

Командир 25-й пехотной дивизии сообщил, что особого сопротивления они не встретили. И добавил: «Но тех, кто нам попадался, мы уничтожали, в плен никого не брали». Я промолчал, а затем мы пошли осматривать сооружения. Вот она, знаменитая Джавара! Это была мощная, современного типа база. В отвесе горной стены были прорублены множественные выработки типа тоннелей, глубиной до 50 и даже 100 метров. Здесь находился и командный пункт с пультами телефонной и радиосвязи. Кстати, сам командный пункт был оборудован ультрасовременной мебелью. Я мысленно представил, как здесь восседал предводитель племени джадран, который отвечал за сохранение этой базы. Только тяжелое ранение в бедро и контузия (между прочим, у него обгорела еще и борода) в боях за Джавару отвели от него тяжелую кару, которую должен был понести он за утрату этой базы.

На базе находилось множество различных складов, мастерских. В одном из тоннелей обнаружили линию подготовки патронов. Здесь же были госпиталь, столовая, душевая. Перед входом в большинство тоннелей, которые в свою очередь закрывались, в нескольких метрах была построена мощная каменная стена высотой более двух метров. Таким образом, если снаряд или бомба разрывались в ущелье, то стена могла прикрыть от осколков входы в эти укрытия. Но было совершенно непонятно, почему караульное помещение и библиотека стояли в этом ущелье отдельными домами.

Все было разбросано, перебито. Афганские солдаты лазили по этим тоннелям, не обращая внимания ни на своих начальников, ни тем более на нас. Командир дивизии доложил, что боеприпасов, вооружения и вообще имущества на базе оказалось незначительное количество. Оказывается, всю последнюю ночь противник вывозил из базы все возможное на ближайший учебный центр Мирам-Шах. Я поинтересовался, откуда такие данные, а командир дивизии ответил:

— Это показания пленного.

— Приведите его, я с ним побеседую.

— Это, к сожалению, невозможно, так как его расстреляли.

— Кто и за что его расстрелял?

— Солдаты. После допроса. Думаю, за то, что моджахеды вывезли имущество...

Вполне вероятно, что именно за это афганские солдаты могли его прикончить, так как рассчитывали капитально поживиться, а тут вдруг у них все увели из-под носа.

Несмотря на то, что душманы многое успели вывезти, на базе было обнаружено значительное количество бое¬припасов, в том числе реактивные снаряды и даже переносные зенитно-ракетные комплексы (ПЗРК) «Блаупайб». Непосредственно на базе были оставлены противником БТРы, но сожженные (видно, сожжены умышленно при отходе), а наверху, непосредственно перед ущельем, было захвачено несколько исправных танков противника, ведя из которых огонь прямой наводкой, противник наносил большой ущерб афганским войскам. Снарядом одного из этих танков в прямом смысле разорвало советского военного советника 21-й пехотной дивизии подполковника Куленина — замечательного человека и прекрасного офицера...

Осмотрев базу и отдав генерал-майору В. В. Келпшу (заместитель начальника Оперативной группы МО СССР по инженерным вопросам) все необходимые распоряжения о проведении взрывных работ с целью ликвидации тоннелей и других сооружений на базе, я вызвал вертолет и улетел на свой командный пункт. Здесь уже суетились представители средств массовой информации, группа генерала Гафура. Я всех их собрал и отправил вертолетом в Джавару уже по проторенной «дорожке». Теперь я был спокоен— Джавара действительно была взята! Да и есть что там посмотреть телевизионщикам.

Парад победителей

Пока решались вопросы с Гафуром, я связался с Кабулом и через генерала В. А. Богданова (начальника штаба нашей Оперативной группы) договорился с советским послом в Афганистане Ф. А. Табеевым и секретарем ЦК НДПА Наджибуллой (который должен был на днях принять дела у Кармаля) о проведении парада победителей штурма базы Джавара. Все со мной согласились. Парад назначили на 24 апреля на центральном аэродроме г. Кабула. Там же наметили провести и митинг жителей столицы и представителей от некоторых провинций.

Приблизительно часа через два генерал Гафур возвращается из Джавары. Сияющий, в окружении корреспондентов, идет ко мне и докладывает, что мои указания выполнены: засняты все сооружения, а также отдельные элементы, представляющие особую ценность, боеприпасы (в первую очередь РС и ПЗДК «Блаупайб») и даже бронетанковая техника. В заключение Гафур выступил перед телекамерами, как я ему и рекомендовал. Между прочим, генерал, являясь в целом остроумным человеком, любил оригинальничать. И на этот раз он не изменил своим принципам — свое выступление он начал со слов:

— Рейган, ты слышишь? Это я — Гафур! Я говорю из Джавары. Ты со своими дружками Зия-уль-Хаком и Гульбетдином Хекматиаром объявил ее неприступной, а мы в прах повергли всю ее оборону и перебили всех ее защитников. Так будет со всеми, кто будет мешать спокойно жить нашему народу!

И в этом же духе он говорил еще двадцать минут. Я просмотрел и прослушал кассету с записью его выступления и пришел к выводу, что оно произведет отличное впечатление. Естественно, если до и после этого сделать необходимый комментарий.

К началу торжества, т. е. к началу митинга и парада, к 10 часам утра 24 апреля 1986 года на аэродроме Кабула собралось около 20 тысяч жителей города. С цветами, нарядные, они расположились слева и справа от специально построенной большой трибуны, где поместились: всё руководство Афганистана (кроме Кармаля), советский посол со своим окружением, руководители советских представительств в Афганистане (МО, КГБ, МВД) и Главный советский военный советник.

На противоположной стороне были построены афганские войска, участвующие в параде: около 50 процентов привезенных из Хоста в Кабул самолетами, весь кабульский гарнизон и части, расположенные неподалеку от Кабула. Всего около 15 тысяч воинов.

Митинг, посвященный победе афганских войск над мятежниками в Джаваре, открыл секретарь ЦК НДПА Наджибулла. Он произнес действительно пламенную речь. Наджибулла говорил, что афганскому народу давно пора жить в добре и мире, однако американцы, пакистанцы и другие не хотят этого. Они нашли среди афганцев наемников, и те за деньги убивают мирных жителей. Фактически было именно так. Но как бы враги афганского народа ему ни вредили, он добьется победы и мира, залогом тому являются поддержка советского народа и победа в Джаваре, которую противник считал неприступной.

Затем выступали участники боев, в том числе генерал Гафур, представители общественности и различных министерств. Особое впечатление произвело выступление солдатской матери, у которой уже три сына погибло в этой войне и два еще воюют. Люди плакали, слушая ее.

Несмотря на то, что никаких официальных сообщений об избрании Наджибуллы генеральным секретарем еще не было, он выступал от имени партии и как глава государства. Во всяком случае по тону и идеям можно было сделать такой вывод. Кстати, уже тогда он сказал, что проводимая ныне политика завела народ в тупик. «Мы обязаны ее изменить, и мы это сделаем».

По окончании митинга множество женщин и детей с цветами и скромными подарками бросились через широкую асфальтированную полосу к воинам. Они общались минут десять, если не больше, и это была трогательная картина. А в это время оркестр наигрывал какую-то национальную мелодию. Затем все стали на свои места и начался парад. Воины с фронта прошли первыми с боевыми знаменами и цветами. За ними — кабульский гарнизон. Последним, чеканя шаг, прошло Высшее военное общевойсковое училище Афганистана.

Конечно, операция по овладению Джаварой не только имела большое военно-политическое значение, но и осталась в памяти как знаменательное событие. О нем можно вспомнить значительно больше, чем я это сделал. Но, на мой взгляд, эти воспоминания будут интересны не только участникам тех событий. В частности, замечу, что Ю.Гре¬ков сегодня является генерал-полковником, командовал Уральским военным округом, а сейчас в отставке.

24 апреля 1986 года мы фактически подвели итог операции в Хосте по овладению базой Джавара, а 26 апреля у нас в стране произошла чернобыльская катастрофа, которая коснулась и меня.