Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 5/Часть 7/Глава 6

Содержание

Глава VI

Война в Афганистане продолжается

Наджибулла оправдал надежды. Подготовка и вывод шести боевых полков из Афганистана. Взгляды на наших воинов, выполняющих свой долг за рубежом. Политика национального примирения. Подготовка Женевских соглашений. Операция в Кандагаре. Лойя Джирга утверждает политику Наджибуллы и избирает его президентом. Операция «Магистраль». Вывод наших войск из Афганистана: первый этап — нормально, второй этап — с большими трудностями. Судьба южных соседей связана с судьбой России.

Фактически весь полет из Москвы в Кабул размышлял о положении в нашей стране. И хотя опять я возвращался на афганскую войну, а следовательно, и мысли как будто должны были касаться именно этого, все-таки думы были о родном доме — о Советском Союзе. Сложная ситуация внутри страны и вокруг не давала покоя. Просто беда. С Афганистаном еще никак не развяжем узлы — и вдруг на нас обрушился Чернобыль!

В конце февраля — начале марта прошел XXVII съезд КПСС, утвердивший новую редакцию Программы партии и «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1986—1990 годы и на период до 2000 года». Не успели еще затихнуть послесъездовские голоса, как вдруг — взрыв и пепел чернобыльской катастрофы окутал страну, словно тяжелое небесное знамение. Конечно, налицо серьезные нарушения в эксплуатации АЭС, отсутствие дисциплины. Однако, может, поэтому и знамение?

Забегая вперед, хочу отметить, что в том же, 1986 году, в декабре месяце на нас опять свалилось несчастье, и я опять вспоминал Чернобыль. Дело в том, что по рекомендации Горбачева на пост первого секретаря ЦК Компартии Казахстана фактически был назначен Г. В. Колбин, который до этого пробыл три года первым секретарем Ульяновского областного комитета КПСС. Но самое главное — кого он сменил. Это был Динмухамед Ахмедович Кунаев. На мой взгляд, для Советского Союза в целом, а для Казахстана тем более, это была легендарная личность. Окончив в 24 года Московский институт цветных металлов, он прошел на Балхашском медеплавильном комбинате путь от машиниста, мастера и сменного инженера до директора комбината. Затем Риддерский рудник, Лениногорское рудоуправление. Он становится доктором технических наук, академиком Академии наук Казахской ССР. В годы войны вырос до заместителя Председателя Совета Министров Казахской ССР и на этой должности проявил себя как незаурядный организатор. В 1952 году избирается Президентом Академии наук Казахской ССР. В 1955 году назначается Председателем Совмина республики, а через пять лет избирается первым секретарем ЦК Компартии Казахстана и работает на этом посту 25 лет. 20 лет он был в составе Политбюро ЦК КПСС, 15 лет из них — членом Политбюро. Трижды Герой Социалистического Труда.

Из руководства у нас в стране старше его был только А.А.Громыко. И приблизительно такого же возраста — М.С. Соломенцев.

Кунаев был здоров, подтянут, у него был ясный, живой ум. И когда его начали сталкивать со всех постов (естественно, по инициативе Горбачева), то это выглядело крайне неуклюже и как-то оскорбительно. Особенно мерзко выглядело выступление на Пленуме ЦК КПСС Н.А.На¬зарбаева. Уж как он только не обливал Кунаева в угоду Горбачеву! А ведь именно Кунаев вырастил его, бывшего рабочего Карагандинского металлургического комбината, до Председателя Совета Министров Казахской ССР в 1984 году. Я слушал Назарбаева и удивлялся его коварству. Одновременно поражался горбачевскому цинизму, который выворачивался в этом «спектакле». Зачем все это? Ведь можно и нужно было поступить благородно. Кунаев заслуживал этого. Я близко с ним не был знаком, но видел в его лице личность, политического деятеля, который был у нас действительным авторитетом.

Первым секретарем ЦК Компартии Казахстана в Алма-Ату «привезли» Геннадия Васильевича Колбина. Он был ставленником Горбачева, отсюда и все последствия — убирались люди, которые внесли огромный вклад в развитие экономики и культуры Казахстана.

Сегодня с прискорбием можно сказать, что происходила полная смена руководящих кадров, начиная от колхозов и совхозов и кончая партийными комитетами. Этим создавалась благоприятная почва в республике для работы спецслужб Запада.

Даже нам, сторонним наблюдателям, было странным назначение Колбина, тем более что совершенно не учитывался национальный фактор. Правда, тогда кое-кто пы¬тал¬ся оправдать Горбачева в этой провокации, объясняя все, мол, уже имевшим место прецедентом— Л.И.Бреж¬нев пребывал в этой должности. Верно. Но там все обстояло совершенно иначе. В связи с решением ЦК КПСС и Совмина СССР об освоении целинных и залежных земель Брежнева направляют в Казахстан, где он в 1954 году избирается вначале вторым, а через полтора года, когда республика уже узнала его, — первым секретарем ЦК КП Казахстана. Колбина же буквально навязали Казахстану.

Демонстрации националистически настроенной молодежи не могли возникнуть сами собой. Были, конечно, силы, которые провели необходимую «организаторскую работу». Это был первый серьезный конфликт с момента начала перестройки. Теперь в Казахстане считают, что это были первые демократические выступления в стране. Однако нет сомнения, что эти проявления «демократических свобод» были инспирированы, в том числе и извне, и мастерски организованы. Лично у меня события в Алма-Ате вызвали тревогу. На мой взгляд, демонстрации и митинги протеста могут иметь место только в классовом обществе, при обострении противоречий между классами, между трудящимися и властями («хозяевами», эксплуататорами).

В общем, горбачевская перестройка принесла много бед. События в Казахстане увязывались с общими бедами у нас в стране, в том числе с Чернобылем, пребыванием наших войск в Афганистане. В те годы я много размышлял о их причинах и взаимосвязи.

Было ясно, что в Алма-Ате, в связи с назначением Колбина, в знак протеста выступила большая группа молодежи. Это, несомненно, являлось результатом работы определенных сил, в том числе и спецслужб Запада. Мы с полным основанием можем утверждать, что события в Тбилиси, Вильнюсе, Фергане, Риге и т. д. инспирировались по одному сценарию. И что бы ни говорилось об этих событиях сегодня, какие бы усилия ни предпринимали поклонники Горбачева и Ельцина, что, мол, надо просто зарегистрировать те события и не показывать их авторов, любой здравомыслящий человек сегодня понимает, что именно тогда закладывались основы развала Советского Союза, а теперь и нашей России.

...В Кабуле меня встретили как обычно товарищи из нашей Оперативной группы и генерал-лейтенант М.М.Соцков, который был моей «правой рукой» при подготовке к возвращению в СССР 12 тысяч воинов (или 6 боевых частей). Они были выведены нами из Афганистана осенью 1986 года — то есть еще задолго до Женевских соглашений. Надо было подталкивать наше руководство снизу. Об этом выводе войск вскользь я уже говорил, сейчас же хочу остановиться на этом подробнее.

За несколько дней до моего первого вылета из Кабула в Чернобыль, т. е. в мае 1986 года, я уже официально поздравил Наджибуллу с избранием его на пост Генерального секретаря ЦК НДПА (вместо Б. Кармаля). Конечно, было много сторонников, но были и противники его назначения. Альтернативной фигурой называли полковника Сарвари (в свое время руководил МГБ), который для военного положения Афганистана и по другим качествам якобы больше подходил на роль лидера. Но в 1981 году Кармаль отправил его послом в Монгольскую Народную Республику, тем самым избавился от возможного конкурента. Учитывая длительное отсутствие Сарвари в стране, большинство предпочло на посту лидера Наджибуллу, точнее, согласилось с советским предложением, несмотря на его якобы «слабые» стороны (кроме тех, о которых я уже говорил): из аристократической семьи, женат на внучке короля, не имеет военного образования (врач), не так близок к Советскому Союзу, как многие из руководителей, которые или учились в нашей стране, или часто бывали там по делам службы. Считалось, что он будет далек от нужд народа.

Но жизнь показала, что все претензии, предъявлявшиеся Наджибулле, отпали сами собой. Он оказался настоящим патриотом и прекрасным государственным деятелем. Наджибулла по природе был масштабным и талантливым человеком, поэтому впитывал в себя все необходимое с первого захода. Вот почему он приглянулся и всем нам.

В то же время я понимал, что с приходом Наджибуллы нужен был поступок, который бы поднял авторитет и Советского Союза, и Афганистана. Надо было обозначить новую политику. Этим шагом мог стать вывод войск, хотя бы в незначительном составе, — допустим, 10—12 процентов от имеющейся численности.

Переговорив предварительно об этом с Виктором Петровичем Поляничко, я вместе с последним прозондировал настроение Наджибуллы — как он посмотрит на то, что мы выведем несколько боевых полков из Афганистана в Советский Союз. При этом было сказано, что с его, Наджибуллы, приходом к руководству страной внутренняя и внешняя политика должна быть изменена коренным образом, в частности, в области стабилизации ситуации. Особенно горячо и аргументированно его убеждал, конечно, Поляничко. Наджибулла колебался недолго. Мало того, что согласился с нашим предложением, он заглянул еще дальше и, полностью разгадав наш замысел, сказал: «Вывод Советских войск будет полностью соответствовать интересам и Афганистана, и Советского Союза. Афганистан продемонстрирует свою готовность мирным путем разрешить все проблемы с оппозицией. А СССР еще раз докажет миру, что никаких захватнических целей он не преследует, как это ему приписывают, и что он готов вывести войска так же, как и вводил». Это было прекрасно. Наджибулла дословно высказал наши мысли.

В тот же день я переговорил по телефону с начальником Генштаба С. Ф. Ахромеевым и подробно рассказал о нашей беседе. Он сразу ухватился за эту идею и сказал, что перезвонит через час. Действительно, через непродолжительное время позвонил (видно, с кем-то посоветовался) и начал сразу с вопросов:

— А вы уверены, что Наджибулла действительно воспринимает такой акт положительно? А не получится ли так, что накануне вывода он позвонит нашему руководству и скажет, что не хотел бы, чтобы наши части уходили? Не может ли он сказать, что поторопился со своим согласием?

И в таком духе было задано еще несколько вопросов. Я успокоил Сергея Федоровича, сказав, что Наджибулла, в отличие от других, не станет отказываться от своих слов и свое решение не изменит. Посоветовал также переговорить на эту тему с В. П. Поляничко, что Ахромеев и сделал. Затем последовали другие вопросы, касающиеся непосредственно вывода наших войск:

— Какие части вы предполагаете выводить? На каких направлениях? Как это отразится на общей обстановке?

— Думаю, что это будет пять-шесть боевых полков. Именно боевых — другие не прозвучат. Но в числе боевых могут быть и такие, которые фактически на боевую обстановку особо не влияют...

— Например, зенитно-артиллерийские полки ПВО, — перебил меня Сергей Федорович.

— Верно, зенитно-артиллерийские полки. Или танковый полк.

— Согласен. Но если в числе этих полков не будет мотострелковых, то мы только дадим пищу оппонентам.

— Надо подумать. Позвольте мне завтра подробно доложить предложение и одновременно согласовать его здесь, на месте.

Подготовка и вывод шести боевых полков из Афганистана

Вообще-то мы давно эти полки определили и капитально их готовили к выводу, будучи уверенными, что с нашими предложениями согласятся. Но мне надо было окончательно затвердить это решение с командованием армии и дивизий, после чего выходить на Генштаб. Поэтому в этом разговоре я воздержался называть Ахромееву номера полков.

На следующий день после обсуждения этого вопроса у себя в Оперативной группе, а также с командующим 40-й армией и Главным военным советником мы пришли к выводу, что выводить советские части надо там, где достаточно сильны афганские войска или наших войск в избытке: из 5-й мотострелковой дивизии через Герат на Кушку можно вывести мотострелковый, танковый и зенитно-артиллерийский полки; из 201-й мотострелковой дивизии, через Кундуз на Термез, — мотострелковый и зенитно-артиллерийский полки; из 108-й мотострелковой дивизии, из Кабула на Термез, можно отправить один зенитно-артиллерийский полк. Если учесть, что с этими боевыми частями мы рассчитывали отправить множество различных других подразделений, то в целом набиралось до двенадцати тысяч человек.

Такой состав был доложен Генеральному штабу ВС СССР.

Это, конечно, выглядело уже солидно. Получив от начальника Генштаба добро, я отдал все необходимые дополнительные на этот счет распоряжения по завершению подготовки войск, предназначенных для вывода, назначил соответствующую команду, а сам по указанию Ахромеева вылетел в Советский Союз — вторично в Чернобыль. В это же время Горбачев, находясь во Владивостоке, сделал следующее заявление: «До конца 1986 года шесть советских полков... будут возвращены из Афганистана на Родину вместе с табельным имуществом и вооружением. Эти подразделения вернутся в район своей постоянной дислокации на территории СССР, причем с таким условием, что все заинтересованные стороны смогут в этом убедиться».

Несомненно, это произвело впечатление. Но меня начала беспокоить концовка фразы нашего генсека: «...все заинтересованные стороны могут в этом убедиться». Из этого следовало, что на выводе войск могут и даже должны будут присутствовать наблюдатели различных стран. А если это так, то надо обеспечить их полную безопасность, а на войне это сделать не так-то просто. Но надо было вывод войск вообще сделать гарантированно безопасным, что в первую очередь было в наших интересах.

Вернувшись после первой поездки в Чернобыль обратно в Афганистан, я с Оперативной группой МО развернул кипучую деятельность по подготовке конкретных войск к выводу. В числе других мероприятий предусматривалось провести операции по разгрому непримиримых банд, расположенных вдоль маршрутов, по которым пойдут войска. А с бандами, настроенными не особенно агрессивно, проводились соответствующие переговоры по принципу: нас не трогай — мы не тронем, а затронешь — спуску не дадим.

Однако «партнеры» были весьма коварны. Руководство оппозиции, так называемый «Альянс семи» (семь главарей основных оппозиционных партий), и в первую очередь ярый фундаменталист Гульбетдин Хекматиар, прослышав о предстоящем выводе наших войск (с учетом заявления Горбачева), объявил, что они устроят русским «кровавую баню», подразумевая под «русскими» все наши войска. При этом они потребовали от банд, чтобы они ни одного нашего солдата и офицера не выпустили живыми.

Ведя агентурную разведку с целью установления истинных планов мятежников и используя при этом данные не только наших военных разведывательных органов, но и таких же органов КГБ СССР, я пришел к выводу, что нападения банд не исключены. Поэтому предпринял следующие меры.

Начало вывода войск условно мы назначили на конец августа 1986 года. Затем определил конкретную дату и время начала движения головной колонны на каждом маршруте. Все это сразу же становится известно всей стране. В средствах массовой информации Афганистана изо дня в день разъясняются народу цели и задачи советского контингента в период его пребывания в Афганистане — это стабилизация обстановки. А также причины вывода наших войск — стремление советского руководства и военного командования разрешить афганскую проблему политическим путем и показать это мировой общественности.

Одновременно с этим в наиболее опасных районах, где предполагалось возможное нападение банд мятежников (в 15—20 километрах от этих участков), сосредоточивались артиллерийские (в основном реактивная артиллерия) части, готовые по команде занять поблизости огневые позиции и открыть огонь на поражение по объявившимся душманам. Кроме того, самолеты-разведчики на значительной высоте, чтобы не спугнуть мятежников, делали съемку, а также вели визуальную разведку полосы местности в 10—15 километрах справа и слева от дороги.

В день вывода представители местной афганской власти и общественности прибыли в соответствующие наши полки для участия в церемонии прощания. Однако в связи с тем, что буквально в нескольких километрах от магистрали, где должны проходить наши части, были обнаружены (как и следовало ожидать) большие скопления банд мятежников, готовых выдвинуться и массированным огнем взять в свинцовые клещи наши колонны, войскам была дана команда: «Отбой!» А артиллерийские части и особенно авиация получили команду нанести массированные удары по скоплениям душманов. После чего дано разъяснение произошедшему.

Первые два часа удары наносились фактически непрерывно. Огневые налеты артиллерии чередовались с бомбо-штурмовыми действиями авиации. Затем авиация повторяла свои удары через каждые два-три часа (отдельно самолетами и отдельно — вертолетами). Остальное время заполнялось методическим огнем артиллерии с отдельными огневыми налетами. На протяжении всего дня велась разведка и уточнялись цели.

Через сутки в афганских средствах массовой информации по нашему требованию появились подробные сообщения о том, что, несмотря на просьбы и предупреждения советского командования не мешать советским войскам возвращаться на свою Родину, не провоцировать боевые действия, во многих местах банды изготовились к нападению на колонны частей 40-й армии, предназначенные для вывода. В таких условиях вместо нормального движения войска вынуждены были вести боевые действия. И все это — только по вине главарей «Альянса семи», в ущерб афганскому и советскому народу. В целях избежания больших потерь наших войск советское командование вынуждено было применить силу против тех, кто мешает мирному процессу в Афганистане. В итоге все подтянутые к магистралям банды были разгромлены.

Гульбетдин Хекматиар хотел «баню»?! Он ее получил! И мы постарались это разъяснить народу не только во всех средствах массовой информации, но и традиционными каналами — на базарах, через караваны, просто через ходоков в кишлаки. Мятежники «сорвали» вывод войск, и командование вынуждено назначить второй срок вывода — середину сентября 1986 года. При этом оппозиция строго предупреждалась о том, что если кто-то еще раз посмеет перейти к нападению, то последуют наши удары во много крат мощнее предыдущих.

Это был военно-политический маневр с целью максимально ослабить наличные силы банд вдоль магистралей, чтобы никакой соблазн не мог бы их толкнуть на развязывание боевых действий. И свой замысел мы воплотили в жизнь.

Ко «второму» нашему выводу войск (фактически тоже фиктивному) оппозиция опять попыталась подтянуть свои силы к магистралям. Местных банд, судя по докладам агентурной разведки, было очень мало. В основном действовали пришлые, переброшенные из других районов страны и из Пакистана — из центров подготовки моджахедов.

И опять, как и в августе, в назначенное время вместо выхода войск на маршруты наша артиллерия и авиация обрушили мощные удары по всем скоплениям банд, готовых напасть на наши колонны. Это был полный провал всех планов оппозиции. Ее формирования понесли тяжелые потери. Но самое главное — это стало широко известно и в Афганистане, и за его пределами (в первую очередь в Пакистане и Иране). Как и в первый раз, в средствах массовой информации и по всем другим традиционным каналам было объявлено, что советское военное руководство не стало рисковать в условиях, когда оппозиция не сделала для себя выводов из августовских событий и опять вывела на различные участки маршрута несколько своих банд для нападения на колонны советских войск.

В связи с этим намечен новый срок для вывода — теперь уже на начало октября. Оставшиеся до этого две недели были посвящены «чистке» районов, прилегающих к маршрутам вывода войск. Были также подготовлены места для размещения наблюдателей от различных стран за этим процессом. В короткое время здесь выросли не только сооружения типа просторных трибун с шатром, защищающим от палящих лучей солнца, откуда на многие километры вверх и вниз по маршруту видны колонны на марше, но и просторные, с кондиционерами палатки для отдыха и получения телеинформации, переговорные пункты, пункты питания, медицинского и санитарно-бытового обслуживания. Наконец, неподалеку были оборудованы вертолетные площадки с автобусами-пикапами, которые перебрасывали прибывающих гостей от вертолетной площадки к месту наблюдения. Естественно, что все это в радиусе 20—30 км гарантированно охранялось. Так же, как и аэродромы, куда прибывали гости.

Кстати, представители некоторых стран изъявляли желание направить своих посланцев вместе с колонной до государственной границы, при этом высказывалась просьба обеспечить безопасность как самой поездки, так и возвращения обратно. Мы принимали такие просьбы и исполняли их.

Итак, третий срок вывода наших войск был назначен на начало октября.

А во второй половине сентября мне пришлось вторично вылетать в Чернобыль и работать там по октябрь включительно, готовя войска к действиям, жизни и быту в условиях зимы, в обустроенных лагерях — полевых военных городках. Таким образом, мне не довелось непосредственно участвовать в самом акте вывода. За меня оставался генерал-лейтенант М. М. Соцков, с которым я поддерживал надежную связь и который меня информировал по обстановке, при необходимости я принимал дополнительные решения.

Генерал-лейтенант М. М. Соцков бывал в Афганистане много раз и в разном качестве: вначале — как заместитель начальника Главного управления боевой подготовки Сухопутных войск; затем — как представитель Главной инспекции Вооруженных Сил. С ним была группа 12—15 офицеров. На период пребывания в Афганистане эта команда органически вливалась в состав Оперативной группы МО СССР в Афганистане и действовала по нашему общему плану, сосредоточивая основные усилия на боевой подготовке войск 40-й армии и афганских Вооруженных Сил. А в 1988-м году Михаил Михайлович Соцков прибыл в Афганистан уже в качестве Главного советского военного советника.

Наконец, всё для вывода войск было готово. Перед моим отлетом в Чернобыль мы условились, что на третий раз, при всех условиях, войска задерживать не будем. И их вывели. Практически без потерь. Правда, все проходящие колонны сопровождались до госграницы боевыми вертолетами и самолетами, а на особо опасные участки выдвинули наши войска (которые оставались) и максимальное количество артиллерии. Предварительно оппозиция получила грозное предупреждение: если кто-то посмеет обстрелять наши колонны, мы ответим ударами максимальной мощности, которые в соответствующем районе сметут все без исключения.

Уверен, что это предупреждение плюс преподанные моджахедам уроки в августе и сентябре и, наконец, всестороннее обеспечение вывода войск — сопровождение авиацией, блокирование особо опасных участков нашими войсками и т. п. — сыграли решающую роль. Это был настоящий триумф. Всему миру было блестяще продемонстрировано наше желание и готовность уйти из Афганистана хоть сегодня, но предварительно нужен конструктивный диалог, чтобы развязать затянувшийся узел политическим путем.

Взгляды на наших воинов, выполняющих свой долг за рубежом

Досадно, конечно, что в свое время наши политики и дипломаты не обставили как следует сам факт ввода войск в Афганистан. А ведь можно и нужно было сделать это. Открыто заявить о своих намерениях, завоевать общественное мнение, а затем действовать. Что в этих действиях может быть секретного? Ведь не нападаем, а оказываем помощь. Возьмите Буша — как мастерски с точки зрения пропаганды в свое время он обставил «Бурю в пустыне»! А ведь он фактически защищал свои личные экономические интересы в Кувейте, свой бизнес.

У нас же пребывание наших войск в других странах рассматривают (особенно сейчас) односторонне, только как негатив. А почему? Не потому ли, что отдают дань моде? Или подстраиваются под общую линию наших бывших правителей-предателей, действующих в угоду Западу. Ведь Западу, и особенно США, выгодно внушить мировому сообществу, что любые наши акции за пределами Советского Союза, в том числе на территории сопредельных дружеских нам стран, были порочны, что они якобы несли горе и слезы другим народам. А вот США, которые уже не один год бомбят мирное население Ирака и Югославии, несут народам этих стран радость и счастье.

Считаю, что оценка наших акций за рубежом имеет принципиальный характер. Ведь даже некоторые прогрессивные и уважаемые мной историки иногда до того заблуждаются или завираются, что мне становится их жалко. Один из таких «авторов» пишет: «Вообще с судьбами и жизнями людей за всю историю Советского Союза никогда не считались (надо бы добавить: а вот когда Советского Союза не стало, то стали считаться, и подтверждением этого является война в Чечне. — Автор). Их клали «на алтарь Отечества» когда было надо и не надо. Ведь на протяжении длительного времени политика внешней безопасности Советского Союза строилась в значительной степени на основе идеологических догм. Именно они выступали критерием правильности при оценке принимаемых тогда решений. Им же были подчинены государственные и национальные интересы страны. Особое внимание уделялось поддержке своих идеологических союзников».

И далее автор приводит «примеры»: Германия 1953 года (кстати, у Советского Союза никаких потерь — ни физических, ни морально-политических — не было), Кариб¬ский кризис 1962-го (тоже), Венгрия 1956 года, Чехословакия 1968 года. Действительно, в те годы были обострения. Верно и то, что в Венгрии и Чехословакии при подавлении контрреволюционных выступлений были и потери.

А кого же нам поддерживать в первую очередь, как не наших друзей и союзников? И разве не идеологические постулаты должны быть в основе всех наших решений по всем проблемам государственных и национальных интересов?! Можно подумать, что США действуют по-иному. Ничего подобного! Собственная идеология и интересы у них всегда ставятся во главу угла. США со своими солдатами лезут везде. Да и сейчас присутствуют во многих странах мира, начиная от стран Западной Европы до Японии и атолла Диего-Гарсия в Индийском океане. А вспомните многолетнюю кровавую войну США во Вьетнаме!

Но особо я хотел бы остановиться вот на таком принципиальном моменте. Как ныне иные разглагольствуют о том, что будто бы в период советской власти у руководства страны начисто отсутствовала ответственность при вводе наших войск и проведении соответствующих акций. Конечно, это злобный навет. Цель его — потрафить антисоветчикам во главе с Ельциным.

Сравним отношение руководства страны к нашему народу в советский и другие периоды истории. Можно с полной ответственностью сказать, что более пошлого, низкого и безнравственного отношения к нашему народу, как проявил себя Ельцин, у нас в России никогда не было. Дело дошло до того, что сегодня не какое-то количество жизней положено «на алтарь Отечества», а судьба и жизнь всего народа. Причем это сделано ради интересов и благополучия горстки грабителей и своих личных интересов. Слава Богу, что Ельцин отошел от престола. Но ведь заданную инерцию не остановить.

Несостоятельны и упреки в том, что советское руководство вводило войска в другие страны якобы из-за своей безответственности или «кровожадности». Когда требовали интересы государства, то и русская армия до семнадцатого года участвовала в различных компаниях за рубежом, и они отличались от ввода советских войск в Венгрию (1956 года) и Чехословакию (1968 года) еще большей активностью. Но ими мы гордимся. И это правильно.

Во время семилетней войны 1756—1763 годов, после разгрома прусским королем Фридрихом II французских и австрийских армий, войска Российской империи (а Россия состояла в коалиции с Францией и Австрией) получили приказ наступать. В итоге армия С. Ф. Апраксина разгромила пруссаков в районе Грос-Егерсдорфа и в 1758 году заняла Восточную Пруссию; армия П. С. Салтыкова в 1759 году в сражении при Кунерсдорфе нанесла поражение прусской армии и вторглась в Померанию. Мало того, корпус этой армии под командованием генерала Захара Григорьевича Чернышева в 1760 году овладел Берлином, о чем, к сожалению, наши историки часто умалчивают (в последующем З. Г. Чернышев стал генерал-фельдмаршалом — в нашем современном понимании — генералом армии). Эта победа предопределила последующие события: в 1761—1762 годы Пруссия полностью потеряла Померанию, Силезию, Саксонию и фактически была на грани полной катастрофы. А дальше на престол в России приходит Петр III. Вместо того чтобы добить врага, он, ко всеобщему изумлению и негодованию, внезапно прекратил боевые действия и заключил с Фридрихом II мирный договор. Вполне вероятно, что на Петра III могла повлиять его родословная: сын гольштейн-готторпского герцога Карла Фридриха и дочери императора Петра Великого Анны Петровны. Императрица Елизавета Петровна, тетка Петра III, в свое время объявила его наследником престола.

По своему внутреннему содержанию и уму Петр III явно недотягивал до уровня государственного деятеля. Увы, важнее всего для него были придворные развлечения. А его невежество и хамство многих отторгало от себя (обратите внимание на эти черты, уважаемый читатель, и зеркально перенесите их на конец ХХ века. Закономерно, что пренебрежение всем русским, антинациональная внешняя политика, игнорирование устоявшихся русских обычаев и стремление насадить в армии и в стране прусские порядки вызвали рождение оппозиции в лице гвардии, которую возглавила жена царя — будущая императрица Екатерина II. Хотя она по происхождению тоже была немкой (принцесса Софья Фредерика Анхаль-Цербская), но чувство ответственности за Российское государство у нее было, как у истинного россиянина. Петр III был свергнут с престола, сослан в Ропшу и там по приказу Екатерины II — убит. Встав на престол, она расторгла союз с Пруссией, но по понятным причинам боевых действий против нее не возобновила.

Нелюбовь Петра III к России, пренебрежение ее национально-государственными интересами можно объяснить тем, что все-таки его отец был немец. Поэтому, мол, и тяга к прусским порядкам частично объяснима. А вот у нынешних горбачевых, ельциных, гайдаров, черномырдиных, яковлевых и прочих чубайсов американской крови в венах вроде нет, а их дух и позиция — проамериканские. Отсюда их продажность, отдача ими нашего народа на заклание в интересах США. Вот когда судьбы и жизни наших людей ничего не стоят!

Можно вспомнить другие примеры пребывания наших войск за пределами России, когда они отстаивали интересы державы. Итальянский и Швейцарские походы А.В.Суворова в 1799 году — сражения при реке Треббия, при Нови, у Сан-Готарда и Чертова моста. Поход Русской армии в Западную Европу в 1813—1815 годах. Именно тогда парижане впервые увидели у себя русских солдат и офицеров. Именно тогда появились у них кафе и закусочные с названием «бистро». Русские воины просили обслужить их быстро, и так это слово и вошло в обиход у французов и осталось по сей день. Мне довелось видеть эти «бистро» в Париже в 1990 году, что совсем не удивительно. Удивительно другое — у нас в России и особенно в Москве в последнее время получили распространение забегаловки под названием «Русское бистро». Всем понятно, что это уродство, но эти «бистро» остаются на своих местах — рядом, но ниже «Макдоналдса».

Вот так! Наши далекие, но яркие походы, прославлявшие Россию и российское воинство, его оружие, не подпадали и не подпадают под формулу: «с судьбами и жизнями людей у нас никогда не считались». И это верно. Я не могу отнести к таковым и наши действия в отношении народов Западной Белоруссии и Западной Украины, а в последующем и народов Прибалтики. Кто бы что ни говорил, это были освободительные походы. Еще в 1831 году Александр Сергеевич Пушкин в своем стихотворении «Клеветникам России» словно стальным мечом вырубил каждое слово в адрес тех, кто пытался бросить «тень на плетень» — мы сами разберемся в наших делах:


О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? Волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? Вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага,

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас...

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?

Вы грозны на словах — попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постеле,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

Наш народ вечно будет благодарен своим предкам, которые, не щадя себя, созидали наше Отечество, отстаивали его интересы. К примеру, в итоге Второй мировой войны были уточнены границы Советского Союза. По решению Потсдамской конференции 17.07—2.08.45 года часть бывшей Восточной Пруссии передана СССР вместе с городом Кенигсбергом. По советско-чехословацкому Договору от 29.06.45 года Закарпатская Украина была воссоединена с УССР вместе с городом Ужгород. По мирному договору от 10.02.47 года с Финляндией область Печенга (Петсамо) возвращена СССР. По решению Каирской конференции от 01.12.43 года Советскому Союзу возвращены Южный Сахалин и Курильские острова. Все это отвечало национальным интересам нашего народа и его государства.

Принципиально интересам нашего народа отвечают и добрые дружеские отношения с каждым из наших соседей, а также стабильная обстановка внутри государств-соседей. И когда возникал вопрос о вводе наших войск на территорию, к примеру, Венгрии, Чехословакии или Афганистана, то речь шла не об оккупации или захвате их территорий и национальных богатств, как это представляла общественности желтая пресса Запада. Цель была одна — помочь народу этой страны и его правительству стабилизировать обстановку. Ведь во всех этих случаях фактически шла речь не о демократии, хотя демагогии вокруг этого было предостаточно. На самом деле велась борьба за власть. В Венгрии и Чехословакии непосредственно эту борьбу организовывало Центральное разведывательное управление США, а в Афганистане первоначальные действия в этом отношении были со стороны администрации Пакистана, которая всегда мечтала об организации вассальной зависимости Афганистана от Пакистана, а уже затем открыто подключились США.

В каждом из названных случаев наши воины с честью выполнили свой долг и были окружены заботой и вниманием своего народа и правительства. Правда, надо откровенно сказать, что в отношении воинов, воевавших в Афганистане, первоначально не только не проявлялась должная забота, но местные органы власти всячески уклонялись от выполнения своих обязанностей. Чиновники стыдливо отводили свои глаза от собеседника-афганца, потерявшего ногу или руку в этой стране. Некоторые же, не краснея, отвечали на просьбы инвалидов: «А мы вас туда не посылали!» И даже хоронили погибших втихую, а на скромном памятнике писали: «...погиб при исполнении служебных обязанностей». Хотя погиб на войне в Афганистане, выполняя свой воинский долг перед Отечеством. Об этом и надо было писать. И тогда на этом настаивали все военные.

Подобные чинуши находились и на самом верху — фигуры типа М. Суслова. Он хоть и не отражал мнение всего Политбюро ЦК, но, являясь по природе догматиком и зашоренным, но влиятельным политиком, выкидывал такие «коники», которые, конечно, сыграли свою отрицательную роль в отношении воинов-интернационалистов. Например, в рабочей записи заседания Политбюро ЦК КПСС от 30.07.81 года обозначен следующий разговор:

«...Суслов. Хотелось бы посоветоваться. Товарищ Тихонов представил записку в ЦК КПСС относительно увековечивания памяти воинов, погибших в Афганистане. Причем предлагается выделять каждой семье по тысяче рублей для установления надгробий на могилах. Дело, конечно, не в деньгах, а в том, что если сейчас будем увековечивать память, будем об этом писать на надгробиях могил, а на некоторых кладбищах таких могил будет несколько, то с политической точки зрения это не совсем правильно... Спрашивается, почему мы должны скрывать от народа, что их солдат погиб в чужой стране, выполняя свой воин¬ский долг?

Следовало бы подумать и об ответах родителям, дети которых погибли в Афганистане. Здесь не должно быть вольностей. Ответы должны быть лаконичными и более стандартными...»

Разумеется, эта беда Суслова лично не касалась — его сынок в Афганистан ни под каким видом попасть не мог (тем более участвовать в боях), поэтому можно и давать рекомендации о коротких стандартных ответах родителям и о том, чтобы на надгробиях не писать об Афганистане. А соответствующие угодники, не желая портить отношений с «серым кардиналом», принимали эти рекомендации как директивы.

В этих просчетах, безусловно, просматривалась безответственность к судьбе и жизни наших воинов. Но, к счастью, это был весьма краткий период. Разумеется, всё это потом поправили. А в целом забота о людях, в том числе о воинах в период Советской власти, действительно проявлялась значительно выше в сравнении с тем, что было до Советской власти, и тем более после ее ликвидации, т. е. при Ельцине.

После вывода наших шести полков из Афганистана главные усилия мы сосредоточили на развитии обозначившегося политического процесса, поскольку вывод значительной группировки боевых войск из состава 40-й армии был самым лучшим способом доказать мировой общественности наши принципиальные намерения в отношении Афганистана.

Политика национального примирения

В связи с этим все советские представительства в Афганистане (начиная от посольства) каждый по своей линии настоятельно предлагали всячески развить политический успех. При этом главное внимание обращалось на разрешение принципиальной задачи, то есть на выводе всех советских войск из Афганистана. На наш взгляд, центральные московские органы начали шевелиться, хотя конкретных результатов мы не имели ни в 1986-м, ни в первой половине 1987 года.

Что же касается действий руководства самого Афганистана, то его политика должна была с приходом Наджибуллы коренным образом измениться, как мы все и договаривались. Виктор Петрович Поляничко был в центре этого бурления. Как-то он приезжает ко мне и говорит, что наконец не только определились с принципами новой политики, ее основным содержанием, но и со сроками и методами действий. Ориентируя меня, он сказал, что новая политика охватит внутренний и внешний фактор и будет называться «Политикой национального примирения». Ее суть состоит в следующем: первое — с назначенного срока (предполагалось, с первых чисел января 1987 года) враждующие стороны немедленно прекращают ведение боевых действий, обстрелов и других враждебных выпадов по отношению друг к другу; второе — от враждующих сторон должны быть выделены представительства с достаточными полномочиями, которые в определенное, по договоренности, время собираются в Кабуле (или в любом другом городе Афганистана) за «круглым» столом на равных; третье — эти представительства избирают временное правительство; четвертое — временное правительство готовит, а затем проводит открытые всеобщие выборы президента страны.

При этом существующее правительство Афганистана давало гарантию обеспечения безопасности работы временного правительства и проведения выборов, подчеркивая при этом, что не будет возражать, если некоторые представители от оппозиции возьмут с собой необходимую личную охрану, о чем также можно будет договориться.

Принципиальная суть «Политики национального примирения», несомненно, была приемлема для всех. Учитывая, что Наджибулла, уже будучи президентом Афгани¬стана (это я забегаю вперед), на определенном этапе заявил, что он готов сложить с себя полномочия президента, если это положительно скажется на примирении, то можно себе представить, как реально близки были к цели те, кто действительно думал о стабилизации обстановки.

До нового 1987 года было проведено много различных подготовительных мероприятий. Причем идеей проведения в жизнь «Политики национального примирения» были охвачены буквально все слои населения, в том числе воины армии, МВД и МГБ. К разъяснению существа этой политики подключились наши советские специалисты и весь личный состав 40-й армии. Все верили и надеялись, что наступил переломный этап, затянувшаяся война закончится, народ наконец облегченно вздохнет и начнется мирная жизнь.

3 января 1987 года принимается декларация «О национальном примирении в Афганистане», в которой говорится, что с 15 января 1987 года «Политика национального примирения» вступает в силу и что все без исключения обязаны ее выполнять. Документ гласит: прекращаются все виды боевых действий, запрещается ведение огня из всех видов оружия; все войска возвращаются в пункты постоянной дислокации и приступают к учебе по программам мирного времени; в случае обнаружения вооруженного отряда мятежников, если достоверно подтверждается, что этот отряд никакой агрессивности не проявляет и опасности не представляет — огневые удары артиллерии и бомбо-штурмовые действия авиации по ним не применять; основные усилия армии МВД и МГБ будут сосредоточены на охране важнейших объектов, прикрытии государственной границы и обеспечении проводки колонн с грузами по основным магистралям.

Создается механизм претворения в жизнь «Политики национального примирения» — чрезвычайные комиссии на всех уровнях: кишлак — волость — уезд — провинция — столица. В Кабуле находилась Всеафганская чрезвычайная комиссия, которая являлась высшим органом примирения.

Кроме того, созывались джирги (собрания) мира с широкими полномочиями. Они имели право перераспределять землю и воду, делить получаемую из Советского Союза гуманитарную помощь, распространять бесплатно товары и продукты питания, поступающие из Кабула (фактически это были товары и продовольствие в основном тоже из СССР), запрашивать различных специалистов, медицинскую помощь и лекарства. Но чаще всего джирга занималась умиротворением враждующих кланов и племен. Кстати, им же предоставлялось право проводить амнистию (в том случае, если осужденные давали гарантии о прекращении антинародной деятельности), призывать в армию, назначать народных судей. Священнослужители, т.е. муллы, брались на государственное содержание, им выделяли небольшие хорошие дома.

Там, где результаты «Политики национального примирения» были реальными, то соответствующий уезд или даже провинция объявлялись «зоной мира», и они получали от правительства большие материальные льготы.

Во многих провинциях (в уездах и волостях) руководителями назначались (избирались) местные беспартийные авторитеты. Это укрепляло власть. Сюда съезжались афганцы различных убеждений. Особо ярким примером «зоны мира» был Герат.

Как же отреагировала на все это оппозиция?

Прежде чем ответить на этот вопрос, зададим еще один: могла ли оппозиция рассматриваться сама по себе? Была ли она независимой? Нет, она была инструментом правящих кругов США, которые преследовали в этом регионе свои цели.

Могла ли надеяться оппозиция на то, что при самом лучшем, в ее пользу, раскладе сил во время голосования, а также при полном соблюдении положения о выборах она получит уверенное большинство? Нет и нет, ибо за многие годы войны народ уже разобрался, откуда исходит зло и откуда исходит добро. Могли ли США хотя бы гипотетически представить, что они с проведением в жизнь «Политики национального примирения» смогут достигнуть своей цели, т. е. что Афганистан будет настроен проамерикански. Конечно, нет. Наоборот, на территории Афганистана народ был настроен против США.

Понятно, почему на Западе в целом, и особенно в Пакистане, а также в Афганистане через заброшенных сюда провокаторов, сеявших слухи на базарах, в дуканах и других общественных местах распространялись всевозможные ложные измышления, будто «Политика национального примирения» — это всего лишь уловка Советского Союза и его марионеток в руководстве Афганистана, чтобы увести народ Афганистана в сторону от главной цели. А цель они ставили: сначала ликвидировать в Кабуле и во всех провинциях «антинародный» режим и только потом можно говорить, мол, о выборах.

Таким образом, лидеры оппозиции, преследуя свои цели и выполняя «рекомендации» своих хозяев, приняли однозначное решение — ни при каких условиях на компромиссы с Наджибуллой не идти. Они активизировали свою деятельность, в том числе обстрелы и нападения на колонны и населенные пункты, которые контролировались правительством, проводили террористическо-диверсионные акции, максимально усилив пропагандистскую деятельность и распространение слухов, порочащих правительство Афганистана и лично Наджибуллу.

А самое главное — оппозиция представила мирные инициативы Наджибуллы как проявление слабости Народно-Демократической партии Афганистана (НДПА) и правительства ДРА. Она стремилась показать общественности не просто слабость НДПА, но и безвыходность ее положения, ее полную обреченность, из-за чего они, мол, и решили использовать последнюю возможность для своего спасения — примириться.

Надо отметить, что значительное число людей поверило в эту ложь. Печально, что легковеры оказались не только среди обывателей, но и в достаточно высоких кругах. Объяснялось это тем, что обычно афганцы на компромиссы не шли. Им нужна была победа или выгодная — в материальном отношении — сделка (что они тоже считали победой).

Тем не менее объявленная Наджибуллой «Политика национального примирения» первоначально вызвала переполох в рядах оппозиции и у ее западных покровителей. Поскольку выгодные ее моменты, особенно возможность установления мира были как на ладони, в стане «Альянса семи» усилились разногласия и противоречия. Опять стало проявляться соперничество между лидерами, каждый из них хотел убедить, что его партия и подчиненные ему боевые силы имеют значительно больший вес, чем до того считалось. Обострились, естественно, и отношения между полевыми командирами оппозиции, а в некоторых районах дело доходило даже до столкновений.

Что касается афганской эмиграции, то она восприняла «Политику национального примирения» неоднозначно. Большинство, однако, склонялось к тому, чтобы поддержать ее. Такой точки зрения придерживался и бывший король Афганистана Захир Шах, который в то время проживал в Италии.

Отдельно хотелось бы отметить позицию полевых командиров, начиная с Ахмад Шаха Масуда. Являясь человеком умным, способным делать прогнозы, правильно и умело реагировать на любые изменения, он отдал своим подчиненным приказ прекратить боевые действия и обстрелы правительственных и советских войск. И сделал это не потому, что поддерживал политику Наджибуллы, а для того, чтобы осмотреться: как будет вести себя режим на самом деле (одно дело — объявил о политике национального примирения, а другое — реальные действия), как будут себя вести другие полевые командиры, и самое главное — как будет реагировать на все это население. Фактически несколько месяцев Ахмад Шах активно себя не проявлял.

А вот ряд полевых командиров, и в первую очередь на северо-западе, западе и юге страны, сами пошли на переговоры с местными органами власти. Особенно хотелось бы отметить целую группу таких командиров в районе Герата: Дауд, Фазыл Ахмад, Амир Саид Ахмад. После переговоров они официально подписали с губернатором Герата договоры о сотрудничестве.

Независимую позицию занял командир отряда по имени Пехлеван, располагавшийся восточнее Герата. Он специально приехал в Кабул, оставил свой отряд в пригороде, затем разыскал нашу резиденцию и явился ко мне. В целом он поддерживал «Политику национального примирения», но заявил, что никаких договоров ни с кем заключать не будет. Однако пообещал, что его отряды нападать на правительственные органы и советские войска тоже не будут. Он назвал зону своего влияния, перечислив все кишлаки, и попросил, чтобы артиллерия и авиация их не обстреливала. В завершение своего визита он сказал: «Мне известно, что Наджибулла занимается борьбой. Передайте ему, что если он хочет получить удовольствие, то пусть пригласит меня — мы с ним поборемся. Я когда-то был чемпионом Афганистана». Это было неожиданно и очень интересно. Конечно, при удобном случае я рассказал Наджибулле о нашей встрече с этим командиром и о его предложении побороться. Наджибулла широко улыбнулся и сказал, что знает Пехлевана и что было бы интересно с ним повидаться, но сейчас не до этого — сейчас другая борьба.

Были, на мой взгляд, и курьезы. Например, с такой личностью, как Исматулла Муслим. Когда-то он окончил нашу Военную инженерную академию и в звании подполковника служил еще в армии Дауда. Но начал заниматься махинациями, о чем стало известно, и его должна была уже схватить прокуратура, но он бежал в Пакистан и попросил там политического убежища. Затем создал отряд и уже в бытность Тараки, Амина и Кармаля засылал на территорию Афганистана группы диверсантов (сам он инженер и подрывное дело знал отлично). За проявленную активность получил от пакистанских властей звание полковника. С объявлением в Афганистане «Политики национального примирения» смекнул, что здесь можно кое-что приобрести. И вот он обращается с письмом лично к Наджибулле, клянется, что верой и правдой будет служить народу Афганистана, и если его примут, то он придет вместе со своим отрядом. Конечно, переход целого отряда из оппозиции во главе с полковником в состав правительственных войск Афганистана был очень соблазнительным. Наджибулла соглашается. Более того, присваивает Муслиму воинское звание генерала. Это был фурор! Генерал Муслим не сходит со страниц газет и журналов. Кстати, его портрет поместил и наш журнал «Огонек».

А Муслим действовал дальше так, как и подобает проходимцу и авантюристу. Перебравшись со своим отрядом на территорию Афганистана, он развернул кипучую деятельность с целью подчинения себе племен на территории вдоль магистральной дороги от городка Спинбульдак у границы с Пакистаном (откуда был родом сам Муслим) до центра провинции Кандагар. Разумеется, это не только не стабилизировало обстановку, а наоборот — еще больше ее раскачало. Народ стал возмущаться, и если племя, из которого он происходил и где в настоящее время пребывает его род, признало Муслима своим предводителем, то другие и слышать об этом не хотели. Племя Муслима располагалось южнее магистрали, а основные его противники — севернее ее. Исторически сложилось так, что сама дорога проходила по нейтральной зоне. А Муслим хотел «сесть» на нее и тем самым контролировать всю торговлю с Пакистаном, которая шла на этом направлении. А торговля здесь была, несмотря на войну, интенсивной, и доход от контроля мог быть приличный.

Узнав о раскольнической агрессивной деятельности новоиспеченного генерала, я вынужден был дать информацию Наджибулле для принятия мер. Как потом мне сообщили, последний беседовал с Муслимом несколько раз, но в деликатной форме, призывая к благоразумию и действиям, способствующим стабилизации и «Политике национального примирения». Однако тот хоть и клялся, что именно этому он и будет служить, но на самом деле продолжал свою линию.

Видя такую картину, я через наших разведчиков вызвал его к себе в Кандагар (у нас к 1987 году фактически во всех основных провинциальных городах или местах расположения штабов дивизий и бригад были небольшие дома— резиденции Оперативной группы Министерства обороны СССР. Как правило, располагались они обособленно). Генерал прибыл в назначенное время и, оставив свою охрану на трех джипах в километре от резиденции, ко мне явился один и доложил по-военному.

Мы начали с ним по обычаю чаевничать и одновременно обсуждать деловые вопросы. Наш диалог не переходил в спор, а тем более в пререкания. Мы мирно беседовали, высказывали друг другу свои оценки сложившейся ситуации и вытекающие из этого задачи. Они у нас совпадали, разговор шел с взаимным пониманием. Я его начал, правда, издалека, затронув даже войны афганского народа против англичан. Постепенно дошли и до пребывания советских войск в Афганистане, их целей и задач. Подробно поговорили о силах, разжигающих гражданскую войну в ДРА, кто и что является первоисточником боевых столкновений, какие цели и задачи у оппозиции. Естественно, очень подробно разобрали продвижение «Политики национального примирения», кто и какой вклад делает в это важное дело. Наконец, я детально проанализировал его, Муслима, действия, направленные на порабощение других племен, заметив при этом, что никогда ни один афганец не будет рабом, а племя в целом — тем более! «И это, — добавил я, — вы должны знать лучше меня». Он согласился со всеми моими доводами и предложениями. Вроде понял и свои ошибки и уже дал слово, что поправит обстановку и установит перемирие со всеми соседями.

Довольные друг другом, мы поднялись и начали прощаться. Я был рад, что не пропало зря 5 (пять!) часов непрерывной беседы. Как вдруг уже у двери он говорит мне:

— И все-таки прежде, чем налаживать нормальные отношения с моим главным соседом, я должен сначала отстрелять у них всех мулл...

— То есть как — отстрелять?! — опешил я.

— А вот так: пах, пах, пах! Я сам это сделаю. Возьму снайперскую винтовку и отстреляю. Их всего 20 человек. Всего лишь двадцать! Как только их не станет — все племя повернется ко мне лицом, вот увидите. И тогда все пойдет как по маслу. «Политика национального примирения» будет действовать. Но пока будет препятствие в лице мулл — мы ничего не сделаем.

Я смотрел на моего собеседника и не верил своим ушам (он неплохо говорил по-русски, все-таки учился в нашей Военной академии). Какое коварство и какая наглость! И при этом — исключительно любезный тон и вежливая улыбка.

Я сказал ему, что я против таких его действий. Мы распрощались. В этот же день я позвонил по закрытой военной связи в Кабул. Переговорив с начальником штаба нашей Оперативной группы генерал-лейтенантом В.А.Бог¬дановым, передал ему содержание моей встречи с Муслимом и попросил обо всем сообщить Наджибулле, В.П.По¬ляничко и послу П. П. Можаеву.

Вскоре Муслим совершенно распоясался и, захватив в Кандагаре несколько хороших двухэтажных домов для своей шайки, стал открыто вести бандитский образ жизни — грабил жителей, торговцев, пьянствовал и распутствовал. Я вынужден был попросить командира армейского корпуса вызвать к себе в штаб ближайшего заместителя Муслима, которому объявил: «Если все вы вместе с Муслимом через два дня не покинете Кандагар и не отправитесь в Кабул, я лично всех перестреляю как бешеных собак! Повторяю: даю ровно два дня! Всё!»

В этот день они еще балагурили, а утром следующего дня, когда мы выкатили одну «Шилку» (боевая машина с четверенной установкой автоматических пушек) и несколько БМП (тоже с автоматическими пушками) и дали залповые очереди поверх крыш домов, где обитала шайка Муслима, все утихло. А еще через сутки их вообще здесь не стало — они отправились в Кабул.

Так что не со всеми, кто переходил на сторону правительственных войск, все обстояло гладко.

Оппозиция, очнувшись от шока, который все-таки поразил ее в первые дни объявления «Политики национального примирения», вновь начала с еще большим остервенением нападать на различные объекты (советские и афганские правительственные) и колонны. Но эта волна в результате наших ответных мер вскоре погасла — по ряду банд мы сосредоточили такие авиационные и артиллерийские удары, какие им не снились даже в самом страшном сне. Таким образом, примирение примирением, но защита жизней людей должна стоять на первом плане. И если кто-то на эту жизнь посягает — надо давать сокрушительный отпор. Что мы и делали.

В то же время принципиальная линия — первыми не нападать — проводилась строго. И если какая-то банда прекращала свои налеты, агрессивности не проявляла и даже посылала своих визитеров, то к ней относились весьма лояльно. В итоге эта позиция во многих случаях привела к переходу ряда банд на сторону правительства или к заключению договорных условий, обеспечивающих мир и невмешательство.

На наш взгляд, хотя «Политика национального примирения» так и не достигла конечной цели, но ее объявление и усилия Наджибуллы всячески провести ее в жизнь принесли афганскому народу немало пользы. Стремление повесить на эту политику ярлыки типа — «уловка НДПА», «пустая затея Наджибуллы», «мыльный пузырь» и т. п. — объяснимы: оппозиция и личные враги Наджибуллы внутри НДПА всячески старались опорочить эту политику. Но она не была пустоцветом. Наоборот, пускала корни. И как оппозиция ни старалась обострить обстановку, все-таки в центральных районах Афганистана, на западе и во многих районах севера страны ситуация все больше склонялась к лучшему.

Как уже отмечалось выше, альтернативы «Политике национального примирения» не было и нет. Только отсутствие у США желания утвердить мир на земле Афганистана не позволило претворить эту благородную идею в жизнь.

Но «лед был взломан и лед пошел» — люди жаждали мира. Оппозиция отреагировала козырем: «советская оккупация» не объединяет, а разъединяет братьев-мусульман. Однако вывод наших шести боевых полков плюс «Политика национального примирения» полностью опрокинули этот довод. Все увидели: советские войска могут уйти из Афганистана немедленно — так же, как они в свое время сюда вошли.

Поэтому уже в середине 1987 года в тихих кабинетах ЦРУ США началось «шевеление»: а вдруг советские войска действительно уйдут из Афганистана?! Это совершенно не отвечало интересам и курсу США. Но обстановка все-таки склонялась к тому, что 40-я армия может уйти. А когда в ноябре 1987 года на основе «Политики национального примирения» была проведена Лойя Джирга (Высшее Народное Собрание), на которой Наджибуллу избрали президентом республики, и даже на семь лет, то это «шевеление» перешло в настоящее бурление, которое охватило в целом администрацию США и Пакистана. Дальновидный и мудрый Наджибулла, памятуя о том, что главная его цель — объединить самые широкие слои населения, вышел с инициативой дать стране название «Республика Афганистан», убрав слово «Демократическая». Тем самым Наджибулла рассчитывал привлечь к согласию те пласты народа, которые выступали против демократизации, особенно в уродливых ее проявлениях в виде изгнания мулл и т. д. Лойя Джирга его поддержала. Этот шаг сыграл положительную роль — к Наджибулле потянулись афганские авторитеты не только внутри страны, но и из-за рубежа. А самое главное — стали возвращаться беженцы. За один 1988 год только по официальным данным их вернулось более 120 тысяч, а ведь многие возвращались скрытно — это еще столько.

Как-то в очередной раз в Кабул прилетел министр иностранных дел Шеварднадзе (в другие города Афганистана, в отличие от председателя КГБ В. А. Крючкова, он не ездил) и сообщил нам, что в Женеве намечается встреча с американцами с целью выработки соглашения на предмет вывода наших войск из Афганистана. У нас возник резонный вопрос: «В связи с чем эта проблема должна обсуждаться с Соединенными Штатами? Это же ведь наш вопрос!» Министр отвечал долго и витиевато, но ничего убедительного сказать не мог. Тогда мне пришлось поставить перед ним категорическое условие, хотя вроде и нетактично было говорить в таком тоне, а тем более ставить какие-то условия министру другого ведомства, да еще в области, которая нас, военных, касается побочно. Однако я все-таки высказался:

— Если руководством принято решение подключить к проблеме вывода наших войск и американцев с пакистанцами, то, на наш взгляд, в соглашении необходимо оговорить определенные позиции. Хотя мы, все советские представительства в Афганистане, считаем, что вывод 40-й армии можно было бы провести без участия каких-то посредников, так же как и ввод проводился без них.

— Какие позиции, вы считаете, надо оговорить? — спросил Шеварднадзе, опуская вторую часть моего высказывания.

— В принципе и США, и Пакистан, коль они включены в процесс обсуждения вывода наших войск, должны нести свою ношу и разделять ответственность за стабилизацию обстановки в Афганистане.

— Вы конкретнее! — бросил Шеварднадзе.

— Вывод советских войск из Афганистана не может рассматриваться в отрыве от возможного развития событий в этом регионе. Все, кто заинтересован в стабилизации обстановки, обязаны предпринять шаги, позволяющие полностью погасить боевые действия на всей территории Афганистана и вернуть народу этой страны мир. Что касается конкретных шагов, то они, на мой взгляд, должны включать в себя следующее.

Во-первых, одновременно с выводом определенной советской воинской части из Афганистана на территории Пакистана ликвидируется один из объектов оппозиции типа арсенала, склада боеприпасов или другого военного имущества, центра подготовки моджахедов, командного пункта и т. п. Сделать это просто, так как у нас есть перечень этих объектов и их координаты. Кстати, на территории Афганистана насчитывается 183 наших военных городка, а подобных им объектов оппозиции на территории Пакистана — 181 единица.

Во-вторых, действия, изложенные в пункте первом, могут быть не синхронными, а с корректировкой по времени, но не более месяца. То есть после вывода нашей воинской части оппозиция вправе ликвидировать свой объект в течение месяца, что должно быть отражено в соглашении или другом официальном документе.

В-третьих, за действиями той и другой стороны должен осуществляться контроль со стороны соответствующего органа ООН, у которого должна быть схема всех объектов и хотя бы на месяц вперед план вывода войск или ликвидации объектов.

В-четвертых, вывод советских войск из Афганистана должен быть разбит на два этапа, а между этапами должна быть пауза не менее полугода. После первого этапа необходимо будет подвести всесторонние итоги, в течение же паузы приучить к режиму самостоятельной жизни там, откуда выведены наши войска.

В-пятых, средства массовой информации должны широко освещать порядок выполнения плана по обе стороны.

Шеварднадзе внимательно выслушал мое заявление, а также выступления других наших товарищей, поддержавших меня, и сказал, что в этом есть резон и что они постараются это учесть. В то же время дал понять, что из всех перечисленных вопросов самое главное — это, конечно, вывод наших войск. Чувствуя в его словах определенный подтекст, я продолжил свою мысль:

— На мой взгляд, все проблемы здесь взаимно увязаны и ни одну из них выделять нельзя. Особенно важно решение об одновременном выводе наших войск из Афганистана и ликвидации инфраструктуры оппозиции на территории Пакистана. Если мы ликвидируем эту инфраструктуру, то оппозиция будет лишена возможности продолжать войну против своего народа, поскольку будет лишена базы, которая обеспечивает им эту войну. Кроме того, фундаменталисты лишатся возможности перебросить «джихад» («священную войну») с Афганистана на территорию советской Средней Азии, о чем постоянно говорит один из лидеров оппозиции Г. Хекматиар.

— И все-таки... — перебил меня Шеварднадзе.

— Эдуард Амвросиевич, мне кажется, это должно быть поставлено во главу угла, — решительно продолжил я. — Иначе теряется весь смысл присутствия США в проблеме вывода наших войск из Афганистана. Мы можем их вывести без американцев, было бы решение руководства нашей страны. А Вооруженные Силы Афганистана уже способны самостоятельно отстоять свою независимость.

— Не уверен, не уверен. Да и Наджибулла не высказывает такой уверенности в своих Вооруженных Силах.

— Но мы уверены! А если у самих афганцев чувствуются нотки неуверенности, так это потому, что они за много лет уже привыкли к военной поддержке и расстаться с ней им даже психологически сложно. Но при всех условиях — станут США участвовать в процессе вывода наших войск или нет — американцы никогда не будут на стороне Советского Союза или правительства Наджибуллы в Афганистане. Мало того, они будут всячески вредить, и мы обязаны это учитывать.

В итоге нашего непростого разговора мы все-таки поняли, что министром Шеварднадзе наше предложение, кажется, принято.

На второй день после его отлета ко мне по поручению Наджибуллы прибыл Лаек — он не просто член Политбюро ЦК НДПА и министр, а весьма авторитетная в Афганистане и за его пределами личность (ученый, историк). Занимаясь племенами, Лаек имел широкие контакты со всеми, в том числе с советскими представителями, был очень близок к Наджибулле. Последний делился с ним по всем вопросам. Однако частые поездки Наджибуллы в наше посольство или в резиденцию определенными кругами Афганистана могли быть расценены отрицательно, что было ни к чему. Если я был в Кабуле, то со мной Наджибулла ежедневно встречался на заседании Ставки ВГК. И как минимум два-три раза в месяц я встречался с ним капитально и обсуждал все вопросы, касающиеся и Афганистана, и войск 40-й армии. Но чтобы обсудить особо важные вопросы, необходимо было уединиться, что тоже крайне нежелательно, ибо могло вызвать недовольство: почему это Верховный обсуждает с Варенниковым вопросы без силовых министров? В таких случаях Наджибулла прибегал к помощи политического советника Виктора Петровича Поляничко и министра члена Политбюро Лаека.

Вот и в этот раз Лаек с вечера заслал ко мне своего помощника, чтобы договориться о времени и месте встречи, а утром следующего дня явился самолично. Разговор был добрый, откровенный. Правда, немножко нудный и излишне продолжительный, но таким уж был Лаек — он не мог обойтись без философии. При обсуждении любого вопроса любил подробно рассказывать об истории афганского народа, о его племенах. Естественно, пуштуны у него занимали всегда и во всем центральное место. Дабы не пересказывать эту встречу, я прилагаю донесение, которое после встречи с Лаеком я направил в Москву.

Министру обороны СССР
генералу армии
товарищу Язову Д. Т.

Докладываю

...После визита т. Шеварднадзе Э. А. т. Наджибулла попросил меня встретиться с т. Лаеком для беседы. Следует отметить, что между Наджибуллой и министром по делам племен и народов Лаеком существуют очень близкие отношения. Они часто встречаются наедине для обсуждения различных вопросов, прежде чем вынести их на Политбюро или Совет обороны. За последние полтора года Наджибулла неоднократно направлял ко мне Лаека для откровенных бесед, содержание которых, несомненно, передавалось Наджибулле.

10 января с. г. встреча с Лаеком состоялась. Он прибыл под видом обсуждения обстановки в районе Гардез —Хост. На самом же деле его интересовало мнение советских представителей об итогах визита т. Шеварднадзе Э. А. в Кабул и о наших взглядах и предложениях по действиям на ближайшую перспективу.

В начале беседы я поделился с Лаеком о состоявшейся встрече с Шеварднадзе, а также нашими оценками обстановки в целом. Лаек при этом подтвердил наш вывод о том, что афганское руководство окончательно поняло, что советские войска вскоре начнут выводиться из Афганистана, и это предопределяет необходимость решительных шагов по закреплению позиций режима НДПА, дальнейшей стабилизации обстановки в стране.

Далее изложил Лаеку важнейшие проблемы, которые должны быть разрешены в кратчайшие сроки. Он согласился. Крайне необходимо было:

1. Форсировать проведение выборов в местные органы власти (кишлак, уезд, провинция). В ходе выборов народ сам должен решать, кого выбирать. Смело идти на привлечение в органы власти любых авторитетов, в том числе и главарей местных банд (фактически местного ополчения).

2. Упрочить позиции государственной власти. Главной фигурой в провинции должен стать губернатор, который должен работать без оглядки на Кабул. Пересмотреть руководящее звено провинциального уровня и убрать лиц, не пользующихся авторитетом у населения...

3. Укрепить партию. На предстоящем Пленуме ЦК НДПА определить роль и место НДПА в новых условиях (многопартийность, коалиция, предстоящий вывод советских войск) и тактику ее дальнейших действий сейчас и на перспективу...

4. Форсировать укрепление блока левых сил и активное подключение его к политическим процессам в стране (а не имитировать это).

5. Сосредоточить усилия на 8—9 ключевых позициях (Кабул, Герат, Кандагар, Пактия, округ Хост, Нангархар, Джаузджан, Балх, Кундуз), прочно удерживая запад и центр, частично юг и восток Афганистана. Но при всех условиях удерживать магистраль Кабул — Термез.

6. Приступить к созданию коалиционного правительства сейчас, пока в стране находятся советские войска. Для этого необходимо искать неординарные пути. Устанавливать контакты и использовать все возможности для работы с наиболее влиятельными главарями, такими, как Ахмад Шах, Джелалуддин.

Сказал Лаеку, чтобы руководство Афганистана активно поддерживало нашу позицию о ликвидации инфраструктуры оппозиции на территории Пакистана с одновременным выводом наших войск, на что он реагировал однозначно положительно.

По вопросу об укреплении партии Лаек заверил, что это не трудно достичь. Достаточно пресечь фракционизм в высшем эшелоне, и все будет в порядке. По его словам, разногласия в среднем и низшем звеньях партийного аппарата не носят острого характера и легко устранимы. Необходимо добиться единства Политбюро, выведя из его состава 3—4 членов, активно занимающихся фракционной деятельностью. Кто эти члены — Лаек не назвал.

...Лаек отметил, что «Политика национального примирения» является единственно правильным путем решения афганского вопроса. При ее проведении афганские руководители не должны спугнуть оппозицию — «двери для переговоров должны быть открытыми».

В свою очередь я сказал Лаеку, что оппозиция в эти двери сама не поползет. Ее нужно настойчиво приглашать к переговорам, при этом к переговорам на равных, а чтобы оппозиция могла сохранить свое политическое лицо,— заинтересовать ее. Только в этом случае можно на что-то рассчитывать. Длительное время в отношении непримиримых главарей применялся только один метод — активные боевые действия. Сейчас настало время еще раз пересмотреть отношение к авторитетным главарям и по каждому персонально принять решение. Главное — решительно тянуть их на контакты, на переговоры, к участию в коалиционных органах власти, предлагать им конкретные престижные посты в провинциях и в центре. Одновременно решать проблему сужения влияния крупных главарей путем откола мелких отрядов и групп.

Не все афганские руководители правильно понимают этот вопрос. До сих пор не отменен приговор Специального ревсуда ДРА, который в 1986 году вынес заочно смертный приговор семи крупным и авторитетным главарям, в том числе А. Шаху и Джелалуддину. По афганскому телевидению раздаются угрозы в адрес этих главарей. Все это явно не способствует установлению с ними контактов.

Лаек согласился с этими доводами. Однако выразил сомнение в том, что А. Шах и ему подобные смогут сесть за стол переговоров (хотя афганские товарищи еще и не пытались предложить это), так как надеются на то, что отсутствие единства в НДПА приведет к уничтожению партии и это облегчит им захват власти...

В заключение мною были обозначены вопросы, связанные с продолжением укрепления армии, как гаранта защиты интересов народа Афганистана.

Варенников

Январь 1988 г.».

Проблема порядка и способов вывода наших войск, а также одновременного контроля за действиями оппозиции на территории Пакистана начала занимать фактически главное место во всех наших ежедневных делах. Остальное как-то было отодвинуто в сторону. А жизнь продолжалась. Страна оставалась в состоянии гражданской войны, поэтому шли боевые действия. Экономика же и политическая жизнь тем не менее пульсировали.

Проходили различные спланированные визиты. Но случались и неплановые. Например, в Афганистане вдруг появился крупный американский бизнесмен А. Хаммер. И, что меня особо удивило, он приехал в советское посольство и пробыл там фактически весь день. Наш посол Николай Григорьевич Егорычев позвонил мне и пригласил приехать «для компании». Прибыв в посольство, я уже застал там Хаммера — он приехал раньше. Мы познакомились. Кроме помощника, с ним был еще сотрудник американского телевидения, который сопровождал его и делал телесъемки. Как позже оказалось, они были друзьями и их дома расположены по соседству.

Хаммер был не по годам живым и разговорчивым. Фактически он вел всю беседу, которая длилась несколько часов — вначале в гостевом зале за журнальным столиком (где ему поставили по его просьбе бутылку водки и рюмку— он периодически делал глоток водки и закусывал только хлебом), а затем беседа перекочевала в обеденную комнату. Затрагивались многие темы, но больше всего он говорил о России, о Советском Союзе. Возможно, потому, что с нашей страной он был связан чуть ли не с первых дней ее существования. Как мне показалось, он искренне гордился личным знакомством со многими нашими партийными и государственными деятелями. Кстати, он подарил мне свою большую книгу с дарственной надписью. В ней оказалось немало интересных фотографий. Например, подаренная ему Владимиром Ильичом Лениным. На лицевой ее стороне значилось: «Товарищу Арманду Хаммеру от В. Ульянова (Ленина)». Есть снимки с Хрущевым, Косыгиным, Громыко, Микояном, с Брежневым — два снимка, с Фурцевой, с советским послом в США Добрыниным, с Черненко, дважды — с Горбачевым. И еще ряд фотографий с советскими гражданами — медиками, учеными и т. д. Естественно, на фотографиях были Рейган, Картер, Тэтчер, Индира Ганди, Миттеран и другие. И везде рядом с ними, как правило, улыбающийся Хаммер. Но фотографии, связанные с Россией и СССР, занимают почти половину книги. Среди них есть и снимки, сделанные во время похорон Брежнева и Черненко.

Разумеется, в Россию его тянет тоска отнюдь не по Родине, а по не свершившимся полностью программам выкачивания добра (хотя он и прихватил достаточно много, особенно произведений искусства), а также стремление и сейчас, даже в свои девяносто лет, пробить новые программы, например, в области химии (в США химические производства развивать не разрешают по соображениям экологической безопасности).

Однако мне было совершенно неясно, зачем понадобилось такому деятелю в октябре 1988 года мчаться в пылающий Афганистан?! Просто так эти люди не летают. Ясно, что движущей пружиной была корысть. Прилетел на своем лайнере, провел зондаж, оценил обстановку и улетел, сделав для себя выводы, прежде чем вкладывать деньги.

Встреча с Армандом Хаммером — один из многих небольших эпизодов в моей афганской эпопее. Конечно, главным содержанием моей афганской жизни было проведение военно-политических мероприятий.

Операция в Кандагаре

В период моего пребывания в Афганистане был проведен целый ряд интересных и сложных операций с участием командующих 40-й армии генералов Генералова, Родионова, Дубынина, Громова и ряд операций с моим участием. Немало операций было проведено командармами Тухариновым, Ткачом и Ермаковым. Но это еще до меня.

Конечно, операция операции — рознь. Одни не оставили никаких воспоминаний. Другие же никогда не поблекнут. Для меня особо памятны операции в Кунарском ущелье, при штурме базы Джавара, на Парачинарском выступе, в районе Кундуза, западнее Герата (до базы Кокари — Шашари на иранской границе), в горном массиве Луркох, в районе Лашкаргаха, в провинции Кандагар и непосредственно за Кандагаром. Об операциях в Кунаре и штурме Джавары я уже рассказывал. Не менее интересны и все остальные, но я их описывать не буду, остановлюсь лишь на некоторых фрагментах операции в Кандагаре.

Длилась эта операция полгода (с апреля по октябрь 1987 года), и почти все это время я пробыл там. Надо было переломить обстановку, и мы этого добились. Причем операция включала в себя комплекс различных действий, и не только боевых. Что касается боевых, то они велись одновременно: в некоторых районах самого города, особенно у тюрьмы, в районе Черной площади, склада ГСМ и элеватора; южнее и особенно западнее города, вдоль дороги на Герат (наиболее острые схватки проходили в зеленой зоне южнее города); в районе кишлака Кишкинахуд, что около 50 километров западнее Кандагара, и у границы с Пакистаном — в районе населенного пункта Спинбульдак. Периодически вспыхивали боевые действия и в районе аэродрома, хотя он и хорошо охранялся, а вокруг него находились сплошные минные поля.

Мятежники были непримиримые. Особенно злая банда была у муллы Насима. Какие только подходы мы не делали, однако склонить его к мирному диалогу не удавалось. Поэтому были вынуждены принять решение: непосредственно в городе, на его окраинах, а также в зеленой зоне южнее и западнее Кандагара все банды — разгромить. Задача была очень сложной. Город живет, население большое, торговое общение с другими городами страны, а также с Ираном и Пакистаном нарушать нельзя. А банды выбить надо!

Что касается других районов, то там развязывались «узлы» значительно проще и, на мой взгляд, именно так, как это следует делать в условиях введения «Политики национального примирения». Через военных разведчиков (ГРУ МО) или разведчиков КГБ мы устанавливали контакты с главарями банд и часто договаривались решить все вопросы без боя. Направляли туда материальную помощь — муку, рис, жиры, консервы, сахар, предметы первой необходимости, керосин, мыло и т. п. Во многие районы одновременно выезжали и медицинские группы, на месте осматривали практически всех жителей кишлака, которые приходили сами, и обеспечивали их лекарствами первой необходимости — антибиотиками, от кишечных заболеваний, валидолом, анальгином, йодом, зеленкой и, конечно, в большом количестве аспирином. Эти медицинско-гуманитарные отряды имели колоссальный успех. В ряде районов мы строили мосты, дороги и даже колодцы: пробивали артезианские скважины, ставили автономные дизельные двигатели, которые и качали воду и одновременно раскручивали генераторы, дающие электроэнергию. Для темного, отсталого кишлака это было настоящей революцией. Неспроста наших мастеров, хоть они и православные, на Джирге нескольких кишлаков, например в Кишкинахуде, объявляли святыми.

Советские воины вместе с афганскими специалистами провели грандиозную работу по восстановлению линии электропередачи от Кандагара до гидроэлектростанции, построенной вместе с плотиной и водохранилищем в верховьях реки Гильменд неподалеку от большого волостного кишлака Мусакала. Главным организатором и руководителем этой стройки был полковник Анатолий Семенович Козин. Этот удивительный человек постоянно бурлил, заражал своей энергией всех окружающих, вносил инициативные разумные предложения. К тому же он безупречный исполнитель, доступный, общительный, корректный, но самое главное — одаренный организатор, неповторимый воин исключительного мужества и настоящий патриот своего Отечества. Он решал многие вопросы и часто — самостоятельно. Но эпопея с высоковольтной линией электропередачи была по-своему уникальной. Если бы банды не подрывали ночами огромные железобетонные стойки, несущие толстые медные провода, привезенные из Алма-Аты, то работа была бы завершена и две мощные текстильные фабрики шерстяных и хлопчатобумажных тканей с ультрасовременным оборудованием были бы запущены. А это стало бы огромным вкладом в развитие экономики Афганистана. Но оппозиция не смогла смириться с тем, что с помощью советских воинов произойдет оживление экономики, а следовательно, и улучшение жизни народа. Поэтому главари «Альянса семи» делали всё, чтобы сорвать эти работы. До сих пор удивляюсь, как вообще остались живы наши самоотверженные воины вместе с полковником Козиным. Конечно, я их на верную смерть не посылал, но то, что их многомесячная работа в пустыне была сопряжена с колоссальным риском, — это факт.

Между прочим, именно благодаря инициативе и незаурядным организаторским способностям наших людей на окраине Кандагара был собран и смонтирован полевой асфальтовый завод, присланный из Советского Союза. Этот завод производил продукцию в достаточном количестве, и мы быстрыми темпами вели асфальтирование улиц Кандагара. Это было необходимо не только с точки зрения эстетики современного крупного города, но и с военных позиций. Дело в том, что в грунтовых дорогах моджахеды ночами свободно устанавливали противотанковые мины и даже фугасы, искусно маскируя свою «работу». Поэтому хоть с наступлением рассвета наши саперы под прикрытием боевых подразделений ежедневно осматривали все основные улицы города и очищали их от взрывоопасных предметов, но иногда и пропускали одиночки, а они оказывались роковыми для первой же машины. Покрытие же улиц асфальтом исключало незаметное минирование. Правда, мятежники тут же стали использовать другие виды диверсий, но, безусловно, наши действия их максимально ограничивали.

Мне часто задавали один и тот же вопрос: почему в Кандагаре так затянулись боевые действия? Причина была одна: не допустить излишних жертв — и наших воинов, и солдат афганской армии, и, конечно, населения. Поэтому шаг за шагом мы постепенно затягивали кольцо над мятежными зонами.

К нам в Кандагар приезжали практически представители всех основных служб Министерства обороны СССР. Однажды с группой различных специалистов прибыл командующий ракетными войсками и артиллерией Сухопутных войск Владимир Михайлович Михалкин. Мы предложили ему побывать в районе боевых действий, с чем он охотно согласился, а потом и убедился, что условия в Кандагаре были крайне тяжелыми. При нем тоже случались различные «картинки», например, стрельба кочующего, с приглушенным выстрелом, миномета. Южнее Кандагара, рядом с зеленой зоной, у афганцев находилась система колодцев (керизов), соединенных между собой хорошими, приспособленными для хождения почти в рост человека ходами сообщения. Вот из этих колодцев и постреливали два-три миномета, постоянно меняя позиции и создавая тем самым видимость массовости. Но самое интересное то, что невозможно было точно засечь место, откуда производился выстрел. Причиной тому было максимальное приглушение звука выстрела (раздавалось типа чиха). Оказывается, стреляли на значительной глубине, к тому же в казенник миномета наливалось немного воды (до жала, на который накалывается капсюль вышибного патрона опущенной в ствол мины) — она частично поглощала звук и абсорбировала в значительной части дым, образованный при выстреле. Расставленная нами батарея звуковой разведки, к сожалению, из-за значительного количества других шумов не могла запеленговать стреляющий миномет такого типа.

И все же как непримиримые ни сопротивлялись, но к осени 1987 года непосредственно в Кандагаре и в подавляющем большинстве уездов провинции обстановка коренным образом изменилась к лучшему. Даже первый губернатор провинции Сахраи в откровенной беседе сказал, что не верил, будто обстановку можно изменить. В городе стало спокойно. Все магазины-дуканы заработали. На базаре (а это основной барометр социально-политической и военной обстановки) с утра до вечера полно народу.

Очевидно, не веря этому, в Кандагар (как мне позже рассказал губернатор) прибыл американец, видимо, разведчик. Он договорился с Сахраи встретиться. Рассказывая американцу, как было и как стало, губернатор видел, что собеседник не верит ему, и прямо спросил об этом:

— Мне кажется, вы не верите во все то, что я рассказываю...

— Откровенно говоря, есть сомнения, — признался американский «гость».

— Так вот, чтобы рассеять эти сомнения, предлагаю вам вместе со мной пройтись по городу, поговорить с любыми встречными людьми, посетить несколько дуканов и обменяться впечатлениями с их хозяевами. Тогда у вас сложится объективная картина.

— Да нет, — ответил американец и положил ноги на журнальный столик, за которым они сидели.

Видя, что губернатор с удивлением смотрит на его ноги, американец промолвил:

— Извините, но я чертовски устал...

— Да нет, ничего! Можете положить на стол все четыре ноги.

На что американец ответил «благодарной» улыбкой.

Лойя Джирга утверждает политику Наджибуллы и избирает его президентом

Проведение в жизнь «Политики национального примирения» поставило оппозицию в сложное положение. И хотя эта политика не нашла в ее рядах поддержки, а, наоборот, после шока и мощного давления своих хозяев (в первую очередь США и Пакистана) она перешла к более жестким шагам, — все-таки ростки мирной жизни пробивались, появлялись «зоны мира», которые в связи с прекращением боев находились на льготном обеспечении правительства. Конечно, «Политика национального примирения» имела бы еще большие результаты даже в условиях непрекращающихся действий непримиримой оппозиции, если бы все партийные и государственные деятели выкладывались бы так, как это делал Наджибулла, министр племен и народностей Лаек, министр внутренних дел Гулябзой, министр энергетики Пактин.

И все же оппозиции стало ясно, что может прийти конец и ей, а значит, надо немедленно выступить с альтернативой. В связи с этим опять был поднят на щит вопрос, который будировался еще с 1980 года, но потом заглох,— о создании афганского альтернативного правительства, в которое войдут только оппозиция и ее сторонники.

Если в начале 80-х годов речь шла о создании правительства в «изгнании», то теперь было решено сделать это на территории Афганистана, т. е. не в изгнании, а у себя дома. Это могло прозвучать, к тому же оппозиция рассчитывала, что оно будет признано ООН и войдет в АСЕ в качестве равноправного члена, а также это правительство будет представлено во всех основных международных органах. Разумеется, все это требовало дополнительных материальных и финансовых затрат. Но игра стоит свеч и финансовых затрат. И США, как и другие союзники по афганской проблеме, начали подталкивать «Альянс семи» к активным действиям, поощряя одновременно их в финансовом плане.

Возник вопрос о месте размещения такого правительства. Конечно, желательно было расположить новую столицу в таком месте, куда можно было бы в любой момент «дотянуться» союзникам с целью оказания помощи. Такими городами могли быть Джелалабад, Хост и Кандагар. С давних времен в Джелалабаде находилась резиденция короля. Поэтому этот город считался второй столицей страны.

Однако рассчитывать на Джелалабад было опасно, так как здесь стояла значительная группировка правительственных войск, да и близко располагался Кабул, откуда могли быстро подойти необходимые резервы. Поэтому если даже советские войска и уйдут, закрепиться здесь оппозиции будет очень сложно, что, кстати, в последующем и подтвердилось. Когда 40-я армия полностью оставила Афганистан, оппозиция, сосредоточив у границы крупные силы, с помощью и при непосредственной поддержке пакистанских войск провела генеральное наступление с целью захвата Джелалабада. Однако ее многомесячные бои с правительственными войсками закончились полным провалом планов оппозиции, а вместе с ней и планов США и Пакистана.

Сосредоточить основные усилия на Кандагаре было тоже рискованно. Во-первых, он расположен все-таки на значительном удалении от центра страны; во-вторых, там менее зависимые от Пакистана племена и, в-третьих (что самое главное), в течение лета 1987 года после проведенной здесь многомесячной операции обстановка основательно изменилась в пользу кабульского правительства.

Таким образом, оставался только Хост. Он, правда, значительно меньше по размерам и по количеству населения, но расположен во всех отношениях очень выгодно: вблизи границы; блокирован со всех сторон на десятки и сотни километров враждебными Кабулу племенами; имеет вполне приличный аэродром, а гарнизон небольшой, и местные правители еле-еле держатся, так как находятся на голодном пайке. Продовольствие, боеприпасы, горючее и другие запасы здесь всегда на исходе, а их доставка производится только по воздуху и в ночное время.

Окончательно решив сделать ставку на Хост, оппозиция начала форсированную подготовку к действиям. Сооружения базы Джавара были разрушены, однако расположение ее в отношении местности было очень удачное. К тому же из разрушенного кое-что использовать было можно. Поэтому оппозиция решила восстановить базу. Кстати, этим шагом они решали и военно-политическую задачу — в своей пропаганде могли сводить к нулю победы, одержанные правительственными войсками весной 1986 года.

Получив от нашей разведки достоверные данные о замыслах оппозиции, мы поняли, что возникшая в связи с ними проблема сливается с другой нашей проблемой — капитальным завозом в Хост всех видов запасов. Предварительный расчет показывал, что доставить необходимо около 25 тысяч тонн грузов. Поскольку аэродром тяжелые самолеты не принимал, небольшими транспортными самолетами эти грузы пришлось бы возить более двух лет, тем более что в Хост можно было летать только ночью. Напрашивался один вывод — проводить колонну. При этом могло быть два варианта. Первый: Кабул — Парачинар¬ский выступ — Хост; второй: Кабул — Гардез — Хост. По первому варианту мы уже ходили войсками в феврале—марте— апреле 1986 года и имеем тяжелый опыт. А если теперь проводка начнется в ноябре, когда здесь уже пойдет дождь со снегом, то такой поход сам по себе уже будет не из легких. А ведь еще на каждом шагу банды мятежников...

Второй вариант более приемлем: предварительно все имущество и колонны сосредоточить в Гардезе, а затем сделать бросок на Хост — это всего около 70 километров. Правда, тут могли возникнуть серьезные препятствия. Главное из них — непримиримая позиция племен, проживающих от Гардеза до Хоста. В первую очередь, это наиболее многочисленное и агрессивное племя джадран во главе с Джелалуддином — основным полевым командиром всего этого района. Фактически все племена подчинялись ему.

Первоначально мы надеялись уговорить Джелалуддина и через него — племя джадран (если оно согласится, то остальные последуют его примеру) пойти на компромисс— они открывают дорогу, а мы беспрепятственно завозим все необходимое в Хост и в знак благодарности снабжаем племена вдоль дороги, прежде всего, естественно, племя джадран, всем необходимым для жизни и быта. Затем, в зависимости от договоренности, дорога будет открыта и станет охраняться племенем джадран совместно с правительственными войсками или только последними, либо племя джадран закроет дорогу снова — до следующей договоренности.

Как и в других случаях, мы уже в сентябре стали искать через разведчиков контакты с Джелалуддином. Одновременно приступили к подготовке операции с привлечением значительного количества сил армии Афганистана и советских войск. Непосредственное руководство операцией было возложено на командующего 40-й армии генерал-лейтенанта Б. В. Громова и министра обороны ДРА генерал-полковника Шах Наваза Таная. Операция получила название «Магистраль».

Учитывая исключительное значение операции в политическом отношении, мы все детально разобрали с Наджибуллой. Было решено, что мы предпримем все необходимые меры к тому, чтобы договориться с племенами и в первую очередь с племенем джадран и лично с их предводителем Джелалуддином о мирном разрешении проблемы— кровь никому не нужна, и никто не намерен посягнуть на свободу племен. Но если вдруг этот вариант не получится, то мы начнем проводить боевую операцию по деблокированию дороги на Хост и самого города Хост. При этом учитывался один важный фактор — в ноябре в Кабуле планировалось провести Лойя Джиргу, которая обсудит «Политику национального примирения», утвердит программу дальнейшего государственного строительства, изберет президента республики. Фактически сроки операции и Лойи Джирги совпадали.

Но возникали «ножницы»: с одной стороны, проводится «Политика национального примирения» и необходимость ее будет подтверждена на Лойе Джирге, а с другой — ведутся широкомасштабные боевые действия вдоль магистрали Гардез — Хост. Чтобы избежать политических теней, решено было идти по следующей схеме. До начала открытия Джирги и начала боевых действий попытаться договориться с Джелалуддином о мирном исходе проводки колонн. В случае же непримиримой его позиции — начать проведение операции «Магистраль». И проводить ее в два этапа: первый (до Джирги) — по захвату перевала Сатыкандав, что в 15 км юго-восточнее Гардеза, затем сделаем паузу в две-три недели, в ходе которой Лойя Джирга призовет племена этого района пойти по мирному пути и пропустить колонну машин в Хост, тем более что одновременно предполагается гуманитарная помощь этим племенам. Если эти призывы не достигнут цели, будем проводить операцию до победного конца. Но и на второй этап операции тоже должна дать санкцию Лойя Джирга. Это в политическом отношении было очень важно.

Конечно, такая схема несколько затягивала операцию, но другого выхода не было. Политические мотивы требовали этого. Важно, чтобы Лойя Джирга могла себя продемонстрировать как миролюбивый стабилизационный орган. Кроме того, на мой взгляд, даже неискушенному должно стать ясным, что в случае нашего захвата перевала Сатыкандав исход операции будет уже предрешен (перевал доминировал над всей местностью до Хоста включительно).

В конце сентября мне доложили, что в первой декаде октября можно будет встретиться с посланцем Джелалуддина. В установленное время я прилетел в Гардез. Разведчики доложили, что с наступлением темноты они приведут посланца в дом, стоящий рядом с нашей 56-й десантно-штурмовой бригадой. Мы отправились в назначенный пункт. Я строго предупредил разведчиков, чтобы не вздумали обыскивать моего будущего собеседника: этим действием можно сорвать все.

Разумеется, организовать такую встречу было не просто, и, прождав несколько часов, я уже начал было терять надежду. Однако он пришел. Встреча состоялась ночью. Разговор был деловой, в ровном тоне. Собеседник оказался близким родственником Джелалуддина, а это много значило. Мы обсудили буквально все возможные вопросы. Наконец, договорились, что встречаемся с ним через два дня: он должен принести ответ. Однако перед расставанием собеседник как бы между прочим заявил, что от Джелалуддина зависит не все — важна позиция авторитетов племен и решение вождей оппозиции. В ответ я сказал ему, что мы считаем первым авторитетом в этом районе именно Джелалуддина (надо было потрафить Джелалуддину) и поэтому многое зависит именно от него. Одновременно попросил передать, что мы готовы обеспечить племена всем необходимым.

Операция «Магистраль».

Два дня вместе со своими офицерами из Оперативной группы я потратил на детальную рекогносцировку района, а в условленное время вновь ждал «визита» своего нового знакомого. Он прибыл, как и обещал, но был весьма мрачен и неразговорчив. Я понял, что он принес отрицательный ответ. Мой собеседник долго молчал, а затем стал выдавливать из себя короткие фразы. Я деликатно остановил его и спросил в лоб: «Да или нет?» Он подумал и с трудом сказал: «Нет». Я попросил передать Джелалуддину, что очень сожалею, но мы вынуждены провести колонны с применением силы. И мы сделаем это, независимо от привлеченных оппозицией отрядов, то есть все сомнем. В Хосте дети, женщины и старики без продовольствия. Мы обязаны им помочь. Но если Джелалуддин одумается, то мы готовы продолжить разговор о мирном пути. На этом расстались. А приблизительно через месяц, когда началась операция «Магистраль», мне сообщили, что моего собеседника из племени джадран прилюдно судили и убили за общение с неверными. Очевидно, его встречи с нами стали достоянием многих, что могло вызвать возмущение, и в результате последовала казнь бедняги, хотя на роль «посланника» его определили главари.

В назначенное время 23 ноября 1987 года начался первый этап операции. Когда перевал Сатыкандав был захвачен, я прилетел в район боевых действий, и из Гардеза отправились на передний край. По пути я заехал на объединенный командный пункт и посетил генералов Б. Громова и Ш. Тани. Они дали мне подробную справку, что уже сделано и что еще предстоит сделать. Детально изложили все по карте и объявили план их дальнейших действий.

Перевал расположен на высоте приблизительно 2800 метров. Здесь как бы «сталкивались» массивы гор: с востока — Логаригар, с запада — Гумбархулегар. Преодолев высшую отметку, наши БТРы пошли легко, так как дорога стала спускаться вниз. Слева возвышались отвесные скалы, справа — обрыв. И вдруг справа у дороги увидели хорошую смотровую площадку. Мы остановились, да и ехать дальше было нельзя, поскольку местность обстреливалась. С площадки открывалась чудесная панорама: горы причудливых форм, местами — хвойный, хоть и не густой, но лес. На вершине лежал снег. Дорога, извиваясь, бежала вниз, и видно ее было километров на 10—12. Кое-где к ней прижимались небольшие кишлаки, однако без признаков жизни. Я спросил у наших товарищей — а что с населением? Мне ответили, что Джелалуддин приказал всем уйти в горы. Пожалуй, в этих условиях это правильно— не будет напрасных жертв. Мне было ясно, что стоит подать команду — и войска покатятся вниз, к Хосту. Но пока все стояло.

С конца ноября в Кабуле начала заседать Лойя Джирга. Надо отметить, что этот шаг (с паузой в операции) имел для Наджибуллы большое значение. Он лично выглядел на Джирге как истинный и мудрый миротворец. Лойя Джирга в первые же дни своей работы делегировала министра по делам племен и народностей Лаека в Гардез с целью провести переговоры с племенами и избежать кровопролития. Чем он и занимался. Однако — безуспешно. Операцию пришлось продолжить, теперь уже с учетом решений Лойя Джирги, которая отдала распоряжение афганской армии деблокировать Хост и провести туда колонны с продовольствием и другим имуществом для спасения населения от голода. Естественно, операция проводилась совместно с советскими войсками.

Подробно эта операция изложена у Б. Громова в книге «Ограниченный контингент». Однако я хочу отметить, что эта операция по своим масштабам, размаху, участвующим силам и особенно по военно-политическим результатам относится к числу наиболее крупных и знаменательных операций. Накануне нового, 1988 года в Хост пришла первая колонна с продовольствием, а 19 января из Хоста в Гардез вернулась колонна, которая отвезла туда последнюю тысячу тонн груза. На следующий день мы начали снимать войска с блока дороги, мятежники вслед за нами тут же выставляли свои посты и закрывали дорогу вновь.

Теперь мы уже верили, что вопрос о выводе наших войск из Афганистана приобрел материальное выражение — до нас доходили слухи, что идут консультации между государствами, что по этому поводу готовится соглашение с различными приложениями, что к этой проблеме будут подключаться и органы ООН.

В начале 1988 года у нас в рабочем порядке фактически были согласованы все вопросы по выводу. В принципе вся группировка 40-й армии делилась ориентировочно на две равные части, каждая из них составляла около 50 тысяч личного состава.

В начале апреля 1988 года министр обороны СССР генерал армии Д. Ф. Язов прислал директиву, в которой определялись все вопросы, связанные с организацией и обеспечением вывода войск. В том числе указывалось, что все войска выводятся за 9 месяцев. Первый этап вывода — с 15 мая по 15 августа 1988 года, второй — с 15 ноября 1988 года по 15 февраля 1989 года. То есть на каждый из этапов давалось по три месяца и на перерыв между ними еще три месяца. Практика же показала, что мы способны были решить эту задачу и в более сжатые сроки. Но надо было время, чтобы власть и народ в целом могли адаптироваться в условиях, когда советские войска ушли.

В середине апреля 1988 года меня вызвали на заседание комиссии Политбюро ЦК КПСС, где я докладывал готовность войск 40-й армии к выводу и способность армии Афганистана защитить независимость страны. Заседание вел председатель комиссии Шеварднадзе. Он же и особенно Яковлев проявляли исключительную активность в обсуждении проблем. Но в итоге все улеглось. Однако по двум вопросам решение было принято в сложных условиях.

Шла речь о способности афганской армии защитить власть и народ от агрессивных действий банд оппозиции. Вполне естественно, что под давлением Наджибуллы и его соратников в нашем Политбюро сложилось впечатление, что мы, советские воины, нанесли недостаточное поражение мятежникам, а поэтому возможности правительственных войск защищаться сомнительны. Отсюда вывод: в оставшееся время пребывания частей 40-й армии в Афганистане постараться нанести поражение наиболее опасным группировкам противника (и в первую очередь Ахмад Шаху Масуду). Мне совершенно ни к чему было разжигать эту дискуссию, к примеру, таким заявлением: «Правительственные войска способны защищать власть, а если кто-то думает иначе, то заблуждается».

Вполне понятно, что это взорвало бы ситуацию, хотя соответствовало действительности и было подтверждено жизнью (почти три года они держались без наших войск). Поэтому я говорил уклончиво: «Будут приняты меры».

Второй вопрос — об участии корреспондентов средств массовой информации СССР и всех представленных в Афганистане государств. Причем вопрос не стоял: участвовать им или не участвовать, ибо всем было ясно, что такое событие должно широко освещаться. Но проблема состояла в обеспечении их безопасности. Если в пунктах дислокации, которые покидались нашими частями, а также в районах ночевок или у государственной границы безопасность обеспечивалась с высокой гарантией, то во время движения колонн — а все журналисты хотели следовать с колоннами — сделать это было сложно. Журналисты, не имея оружия и средств защиты, при первом же нападении любой банды станут первыми жертвами. Тем более что мы уже имели в этом плане не один горький опыт.

Когда дебаты подходили к концу, обратились с вопросом ко мне: а как вы считаете? Я ответил:

— Дело добровольное. Все будут предупреждены о возможной опасности. В случае нападения банды каждый должен выполнить команды командира подразделения, с которым следуют корреспонденты. За свою жизнь каждый отвечает лично. Кто опасается — может поприсутствовать при проводах и на госгранице, куда мы постараемся перебросить желающих.

Я высказался за такой вариант, чувствуя, что вывод войск будет все-таки безопасным. Кроме того, имел в виду, что почти всем корреспондентам мы все-таки сможем выдать бронежилеты.

Со мной согласились.

Вывод наших войск из Афганистана

Решение о выводе войск не принималось просто так, «арифметически». Учитывалась военно-политическая обстановка в стране в целом и в каждой провинции отдельно. Особенно важно было представить, где конкретно противник предпримет после ухода советских войск свои первые удары с целью захвата соответствующих городов. Эти удары надо было во что бы то ни стало парировать силами правительственных войск. А кое-где, если эти города не имеют большого значения для страны, можно было бы и закрыть глаза на то, что там происходит (другого решения не могло быть).

Направления, представляющие особую значимость, например, Джелалабад, Кандагар, заблаговременно (т. е. до вывода советских войск) максимально усиливались. Туда перебрасывались дополнительно армейские части правительственных войск, боевая авиация, направлялось пополнение для доукомплектования частей гарнизонов, увеличивались не менее чем на три месяца материальные запасы, подавались боевая техника и вооружение (особенно БТР, БМП, артиллерия). Шла большая организаторская работа, и мы выкладывались максимально, не зная покоя ни днем, ни ночью, — строилась оборона, проводились тренировки.

На первом этапе наши войска были выведены: на востоке страны — из Асадабада, Джелалабада, Гардеза и Газни; на юге — из Кандагара и Лашкаргаха; на севере и северо-востоке — из Файзабада и Кундуза. Конечно, не обходилось без излишнего напряжения и даже скандальных ситуаций.

Например, на третий день после ухода всех наших частей из Джелалабада местные военные и административные органы доложили Наджибулле, что их группировка войск совершенно не имеет боеприпасов, а переданная им от советских частей бронетанковая техника и артиллерия неисправны. Разумеется, я немедленно вылетел в Джелалабад вместе с теми, кто передавал все это имущество, и с документами о приеме техники, вооружения и запасов, которые были подписаны теми, кто теперь докладывает, что якобы ничего этого нет, а то, что есть, — неисправно. Цель таких нечестных докладов была ясна: если вдруг мятежники перейдут в наступление и добьются успеха, то это можно будет объяснить тем, что у правительственных войск якобы не было боеприпасов. Конечно, я в самых жестких формах навел должный порядок и потребовал от местного руководства письменного заверения президента Наджибуллы, что вкралась досадная ошибка и что у них имеется все, в соответствии с утвержденными планами и договоренностями.

Обострилась обстановка и в Кандагаре. Новый командир корпуса генерал-лейтенант Улюми (он же губернатор) потребовал, чтобы ему доставили авиацией десять БМП и большое количество боеприпасов к артиллерии. Пришлось заново выбрасывать на аэродром Кандагара нашу комендатуру, чтобы она обеспечивала прием наших самолетов, а также необходимое количество боевых подразделений, которые бы охраняли в этот период аэродром, самолеты и комендатуру.

Еще тяжелее развернулись события в Кундузе. В результате предательства небольшая банда пришла из Ханобада и буквально на второй день после ухода нашей 201-й мотострелковой дивизии захватила город, хотя гарнизон правительственных войск в Кундузе был в три раза больше. Банда не просто захватила город, а постреляла весь актив, разрушила и подожгла многие здания, в том числе мечеть, грабила и насиловала. Буквально за сутки город преобразился.

Пришлось с группой офицеров и ротой мотострелков вылететь в Кундуз. В течение ночи мы организовали управление всеми правительственными частями, подготовили их к боевым действиям, а с утра нанесли по банде удар. И хотя он был несколько вялый, однако в течение дня город удалось очистить и даже несколько десятков мятежников взять в плен.

Таким образом, в период вывода наших войск в жизни афганского народа и его армии на первом этапе не все проходило гладко.

Зато советские войска вышли без царапины. И нигде даже не было попытки организовать обстрел наших колонн, а тем более напасть на них. Прощание же афганцев с нашими воинами было просто трогательным.

В первый день выхода войск из своих гарнизонов я был в Джелалабаде. Там располагались 66-я отдельная мотострелковая бригада и 1-я бригада специального назначения Главного разведывательного управления Генштаба. Кроме того, здесь же, на аэродроме, располагался и небольшой авиационный гарнизон. Он включал в себя не только самолеты и вертолеты, перелет которых был спланирован отдельно, но и значительную часть наземного эшелона, куда входили различные подразделения обслуживания. Все они, конечно, шли с общей колонной под прикрытием боевых частей. Все, что было в Джелалабаде (и, естественно, по соседству — в Асадабаде), — переходило в Кабул и располагалось там в специально отведенном районе неподалеку от кабульского аэродрома. Имелось в виду, что с утра 16 мая часть войск кабульского гарнизона и все те, кто подошел 15 мая в Кабул, тронутся на Термез. Набиралось несколько тысяч. А поскольку все машины шли в колонне по одной дороге, то выход войск из Кабула занял около пяти часов.

Вообще церемония вывода наших войск приобрела не просто торжественный, а величественный характер. В Джелалабаде, в военных городках только населения собралось более 15 тысяч человек. Были здесь и военные, и местные авторитеты, и местные власти. Проводились митинги. Теплые речи с обеих сторон: мы клялись, что в беде Афганистан не оставим, а афганцы клялись, что будут дружбе вечно верны и с помощью Советского Союза укрепят демократические свободы. К сожалению, ни того, ни другого не получилось: с 1992 года по решению Ельцина мы Афганистан вообще бросили, а «демократией» стали заниматься фундаменталисты — с помощью талибов они вообще разрушили страну.

И на всем движении колонн до Кабула во всех кишлаках устраивались теплые встречи и проводы колонн.

А в Кабуле творилось что-то необыкновенное. Далеко не в каждый праздник на улицах города было так много разряженной публики. При выходе из города воинов Советского Союза провожали лично президент Наджибулла, все Политбюро ЦК НДПА, все правительство, многие общественные организации. Около ста тысяч жителей пришли, чтобы в торжественной обстановке проводить советские войска. А по самому городу во время движения войск возникали импровизированные митинги. Повсюду море цветов, кругом лозунги на русском и афганском языках, флаги и флажки, музыка, разодетый народ. Я вспомнил города и народ в дни праздников.

Да, хоть многие из нас и разной веры, но породнились с афганцами капитально, а дружба наша скреплена кровью. И какие бы испытания наши народы ни прошли в последующем, эта дружба не будет забыта никогда. Хотя, забегая вперед, могу сказать, что лидеры наших стран менялись, и чем дальше, тем хуже, что, конечно, бросало тень на наши народы.

На выходе из города была найдена удобная площадка, где можно было построить огромную трибуну-шатер для руководства страны, разместить большой оркестр и несколько тысяч горожан.

В назначенное время приехал Наджибулла. Все его ждали у трибуны. В числе приглашенных был чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза в Афганистане и руководящий состав посольства, командующий 40-й армией, Военный совет и основные начальники армии, представительство Советского Союза в Афганистане — от ЦК КПСС, Минобороны, КГБ, МВД и др., Главный совет¬ский военный советник в Афганистане и его основные заместители, представители общественных организаций СССР в Афганистане. Кроме того, на трибуне присутствовало много иностранцев, а также всё представительство от ООН во главе с генералом Раули Хельминеном — руководителем комиссии ООН, осуществляющей наблюдение за выводом советских войск, и Беноном Севаном — помощником Генерального секретаря ООН Диего Кордовеса.

Мы с Севаном капитально подружились, и он меня снабжал достаточно ценной информацией в отношении линии США и Пакистана, критикуя их и прогнозируя, к чему могут привести нарушения Женевского соглашения. А учитывая, что Севан был родом с Кипра, то можно представить, каких трудов ему стоило не обнаружить свое истинное отношение к американцам и соблюсти официальное лицо ООН.

Гостевые трибуны примыкали к центральной, где располагались руководители Афганистана и видные фигуры Советского Союза (посол и т. д.).

Но в целом торжественность обстановки достигла такого уровня, что описать ее действительно невозможно. И то, что будет говориться об этом ниже, это лишь схематичное изложение того, что происходило на самом деле.

Когда все было готово, прозвучали фанфары, после чего было четко объявлено:

— Перед народом Афганистана и перед советскими воинами в Афганистане выступает президент Республики Афганистан — Наджибулла!

Наджибулла выступал в свойственной ему манере — страстно и ярко, часто не дожидаясь полного перевода своих слов. Говорил о том, почему советские войска пришли в Афганистан, что у них не было других целей, кроме примирения афганцев, которые затеяли борьбу за власть, а для СССР не безразлично, что творится у его соседей. Что только по неоднократной и настоятельной просьбе Советский Союз согласился ввести свои войска, но при условии, что он не будет вести боевых действий в Афганистане, и афганский народ благодарен Советскому Союзу за то, что он откликнулся на эти просьбы. Однако оппозиция спровоцировала боевые действия, в результате чего погибло много афганцев и русских, а этого могло и не быть, если бы мира хотели США, Пакистан и оппозиция— «Альянс семи». Именно на их совести сотни тысяч погибших людей и миллионы беженцев, которые скитаются сегодня по земле и не могут вернуться к своему очагу. «Политика национального примирения» внесла коренные изменения в нашу позицию — мы за мир на любых условиях и, в первую очередь, с проведением всеобщих открытых выборов под наблюдением ООН, — говорил Наджибулла. — Сейчас советские войска уходят. Кое-кто старался обвинить их в дестабилизации обстановки. Сегодня советский солдат уходит к себе домой. Ему ничего от Афганистана и афганского народа не нужно. Он сделал все, чтобы помирить нас. И не он виноват, что не все получилось. Теперь он будет смотреть из Советского Союза, как мы это сделаем сами во имя народа. Мы, мусульмане».

В таком духе Наджибулла выступал минут сорок с переводом. Речь его прерывалась аплодисментами. Затем была дана команда на движение. А колонны уже растянулись на несколько километров по всему городу. Первой пошла колонна 1-й бригады спецназа полковника Старикова. Я прекрасно знал его солдат и офицеров в бою. Уставшие, даже изнеможенные, всегда настороженные, гимнастерка мокрая, по лицу бегут ручейки пота с грязью, как правило, все в пыли и, конечно, небритые. Такими я их видел во время боя. А сейчас на БТРах сидели красавцы бойцы-молодцы, чистые, румяные. Все улыбаются. Одежда выглажена. Белоснежные подворотнички, у всех на груди награды — залюбуешься. Все без исключения машины (боевые или транспортные) были в цветах. Вообще прощание с советскими солдатами было трогательным, а с такими героями — тем более. Я искоса поглядывал на Наджибуллу. Он, как и другие, постоянно помахивал рукой и говорил: «Какие солдаты, какие солдаты!» Явно было видно, что он переживал. Это заметил и Юлий Михайлович Воронцов, наш посол.

Генерал Б. В. Громов, естественно, постоянно отлучался к своему пункту управления, через который он поддерживал связь со всеми колоннами и со всеми заставами, которые находились на маршруте следования до Амударьи.

В это же время часть руководства страны и представители СССР и ООН находились на Гератском направлении, через которое выводили группировку войск из Кандагара и Лашкаргаха.

Яркими свидетельствами, которые характеризовали вывод наших войск из Афганистана, стали выступление Наджибуллы в июне в ООН и донесение советского посла в Афганистане и руководителя Оперативной группы Минобороны СССР в Афганистане по этому поводу.

Президент Наджибулла, в частности, заявил:

«Гибкость теперешнего руководства Афганистана включает также его решение отказаться от монополии на власть, введение парламента на основе партийного соперничества и представление всех политических, социальных и экономических прав и привилегий тем, кто возвращается».

Предпринимаемые меры могли бы привести к положительному сдвигу в деле урегулирования «афганской проблемы» мирным путем, однако все они носили половинчатый характер, да и противоположная сторона (Пакистан и США) продолжала откровенно нарушать Женев¬ские соглашения. Вооруженная оппозиция, пользуясь поддерж¬кой своих покровителей, пошла на обострение ситуации в стране. После сокращения численности советских войск в Афганистане и отвода некоторых афганских воинских частей от границы с Пакистаном она создала там свои базы.

Конкретные факты нарушения Пакистаном Женевских соглашений за несколько месяцев были изложены в многочисленных нотах МИДа Республики Афганистан, представленных в миссию ООН в Кабуле. Основными нарушениями являлись оказание Пакистаном помощи афганской оппозиции в подготовке мятежников в учебных центрах и лагерях, их формирование и снаряжение, а иногда и прямое участие пакистанских военнослужащих в переброске вооружения и боеприпасов на территорию Афганистана.

После завершения первого этапа вывода ОКСВ резко увеличилось количество перебрасываемых в Афганистан караванов с военными грузами. Только в сентябре— октябре на его территорию прибыли 172 крупных каравана с оружием, предназначенным для активизации боевых действий против госвласти.

Характерно, что переброски караванов и отрядов мятежников осуществлялись с разрешения пакистанских властей, которые выдавали специальные пропуска на автотранспорт и утверждали списки личного состава направляющихся в Афганистан. Для пополнения запасов стрелкового оружия и боеприпасов оппозиция переправляла в Пакистан захваченное у афганских частей тяжелое вооружение, где его обменивала или продавала пакистанским властям.

По данным советских спецслужб, неоднократно отмечалась переброска мятежников, оружия и боеприпасов к афганской границе на автомашинах ВС Пакистана. Так, в конце сентября пакистанские ВС доставили в район Парачинар из Пешавара около четырех тысяч реактивных снарядов, которые впоследствии были переброшены в провинции Кабул, Логар, Пактия.

После подписания Женевских соглашений руководство оппозиции при помощи властей Исламабада взяло курс на всяческое воспрепятствование процессу возвращения афганских беженцев на родину, привлекая для этого пограничников, отряды малишей и мятежников. Особенно частыми были случаи насильственных действий по отношению к беженцам в районах пограничных пунктов Ланди — Котал, Тери — Мангал и Чаман. Кроме того, в лагерях беженцев в Пакистане с ведома и при участии властей Исламабада была развернута активная пропагандистская деятельность по пресечению переселенческих настроений, вплоть до запугивания и публичных расправ. Поэтому, несмотря на усилия Афганистана по приему беженцев (развертывание сети палаточных городков, подготовка гостиниц, организация медицинского обслуживания и питания, выделение крупных финансовых средств в основном за счет безвозмездной помощи СССР), количество семей, возвращающихся из Пакистана, практически не увеличилось. При этом необходимо отметить, что около 80 процентов беженцев вернулись в Афганистан, минуя пограничные пункты.

Прямым нарушением Женевских договоренностей являлось также предоставление Пакистаном средств массовой информации для выступления ведущих лидеров оппозиции. В Пешаваре, Исламабаде и Кветте неоднократно организовывались крупные пресс-конференции и митинги с участием зарубежных журналистов. При штаб-квартирах мятежников продолжали действовать издательства, выпускающие агитационно-пропагандистскую литературу, которая впоследствии перебрасывалась в Афганистан.

Не прекратилась засылка на его территорию иностранных советников и специалистов для оказания помощи вооруженным отрядам мятежников. Например, отмечалось, что в провинциях Бамиан, Вардак, Урузган и Газни активно действовали арабские советники, в провинциях Кунар, Нангархар, Пактия и Пактика — пакистанские военные специалисты. Наиболее весомую материальную, финансовую и советническую помощь мятежникам на территории Пакистана в это время оказывали Саудовская Аравия и США.

Материальная и финансовая помощь США предоставлялась не только ИПА (Г. Хекматияр), но и другим партиям, входящим в «семерку». Подтверждением этому может служить тот факт, что во время нахождения делегации оппозиции в Вашингтоне (6—10 ноября 1988 года) президент США Д. Буш заверил их, что «Альянс семи» может полагаться на новую администрацию США даже больше, чем на Р. Рейгана.

Американские спецслужбы, обосновавшиеся в Пакистане, перешли к организации непосредственного руководства вооруженной оппозицией, для чего в Пешаваре было создано специальное представительство по связям с «движением афганского сопротивления» во главе с помощником посла США в Исламабаде Эдмондом Маквильямсом (бывшим первым секретарем посольства США в Кабуле, с которым лично знаком: скажу откровенно — довольно неприятная фигура). По докладам представителей совет¬ской военной разведки, появление специальных групп, возглавляемых эмиссарами этого представительства, в сентябре— октябре 1988 года было отмечено в провинциях Бадахшан, Парван, Каписа, Тахар, Кандагар и Гильменд.

В то же время со стороны Пакистана стали выдвигаться претензии к Советскому Союзу, который необоснованно обвинялся в наращивании группировки своих войск в Афганистане, переброске туда дополнительного числа боевых самолетов, а также поставке советских ракет, предназначенных якобы для нанесения ударов по пакистан¬ской территории. Это, конечно, было домыслами пакистанских властей, ведь за все годы войны советская авиация специально никогда не бомбила объекты оппозиции (кроме тех, кто был у границы и двигался в Афганистан), расположенные в Пакистане, хотя афганцы настойчиво подталкивали к этому командование ОКСВ. Но такие заявления были нужны Зия-уль-Хаку для оправдания нарушений Пакистаном Женевских соглашений.

В целом можно констатировать, что различное понимание и интерпретация Женевских соглашений обеими сторонами создавали много трудностей и недоразумений. Позиция США, как одного из гарантов выполнения этих договоренностей, оказывала прямое влияние на поведение администрации Пакистана по «афганскому вопросу».

В уже упомянутых донесениях посла и моем говорилось:

«С целью обеспечения оперативной координации с дея¬тельностью Миссии был установлен контакт с ее руководством. С Миссией налажена оперативная связь по военной линии. Приняты меры по прекращению вмешательства со стороны Пакистана в ее дела на территории Афгани¬стана. Разработана и согласована с афганской стороной схема наших совместных действий. Накапливается информация о лагерях, базах, снабжении вооружением афган¬ской контрреволюции на пакистанской территории, которая через начальника управления внешних сношений ВС РА передается в МИД и включается в официальные ноты протеста.

Деятельность Миссии добрых услуг распространялась фактически на два процесса: во-первых, на прекращение вмешательства с территории Пакистана в дела Афганистана; во-вторых, на осуществление наблюдения за выводом советских войск.

Штабная группа ООН в Кабуле осуществляла контроль за выводом войск с самого начала. Ей была представлена информация об общей численности Ограниченного контингента советских войск (100 300 чел.), гарнизонах дислокации и другие данные.

Наблюдатели ООН находились во время вывода войск на контрольных постах в пограничных пунктах Хайратон и Турагунди, посещали оставляемые нами гарнизоны Джелалабада, Кандагара, Файзабада; периодически присутствовали на аэродромах Кабула, Шинданда, Кандагара. Поэтому они лично подтверждали строгое и точное выполнение Советским Союзом своих обязательств и информировали об этом руководство ООН.

Пакистанская же сторона затягивала выполнение своих обязательств по свертыванию вмешательства во внутренние дела РА под предлогом «симметрии» военной помощи. После вступления в силу Женевских соглашений усилилась диверсионно-террористическая деятельность оппозиции, рассчитанная на деморализацию населения, разложение вооруженных сил и дестабилизацию обстановки. Она обеспечивалась непрекращающимся потоком оружия американского и другого производства, поступающего в бандформирования через пакистано-афганскую границу, нередко на пакистанском транспорте.

На встречах с представителями ООН (Д. Кордовесом, Р.Хельминеном, Б. Севаном) они уведомлялись о фактах нарушения Пакистаном принятых на себя обязательств. Им было предложено с нашей помощью изготовить карту объектов, подлежащих ликвидации на территории Пакистана (лагеря, базы, учебные центры мятежников), по которой можно было бы вести конкретные наблюдения за выполнением Пакистаном Женевских соглашений. Однако такой документ так и не был представлен. Контрольному органу ООН напоминалось о том, что ООН следует контролировать не только вывод советских войск, но также и ход ликвидации баз и центров подготовки мятежников в Пакистане.

Представители ООН, соглашаясь с нами, часто ссылались на невозможность осуществления жесткого контроля из-за позиции пакистанского руководства, которое оказывало всестороннюю поддержку мятежников «Альянса семи», всячески препятствовало работе наблюдателей ООН, не создавало нормальных условий для посещения районов, где дислоцировались мятежники и находились их центры подготовки.

ООН не смогла употребить свое влияние, чтобы прекратить вмешательство Пакистана и США в дела Афганистана и остановить кровопролитие в этой стране.

Руководитель Оперативной группы МО СССР
в Афганистане Варенников.

Сентябрь 1988 г.».


Когда приблизительно за месяц до начала вывода войск меня вызвали из Кабула в Москву для доклада на заседание комиссии Политбюро ЦК по Афганистану о готовности войск 40-й армии к выходу, то я, проинформировав ее о главном, еще раз подчеркнул наши надежды на то, что американская и пакистанская стороны тоже будут нести нагрузку и что параллельно с выводом советских войск из Афганистана будет обязательно разрушена инфраструктура оппозиции на территории Пакистана. Это имело бы колоссальное значение и для народа Афганистана (прекратится война), и для народов Средней Азии, поскольку возможность войны и на нашей территории, чем угрожали моджахеды, сводилась к нулю. Конечно, я рассчитывал на вдохновляющее всех нас в Афганистане решение. Надеялся услышать, что, мол, мы ваши предложения устные и письменные получали, они, несомненно, основательны и нашли свое подтверждение в Соглашении, которое подписано в Женеве, и мы будем добиваться, чтобы все это было выполнено.

Но вместо этого я услышал от председателя комиссии Шеварднадзе нечто вялое:

— Вы уже об этом говорили... Надо будет иметь это в виду...

После чего он тут же перешел к другому вопросу.

Поразительно! Всего лишь: «надо будет это иметь в виду». Кому и что иметь в виду? Вместо того, чтобы категорически заявить, что мы иначе и не мыслим, что именно так и будет все выполняться. Но хороши и другие члены комиссии — ведь никто активно меня не поддержал. Допустим, министру обороны Дмитрию Тимофеевичу Язову в то время высовываться было и ни к чему — только назначили, да и я сам тоже из Министерства обороны. Надо, чтобы выступил кто-то из других ведомств. Но... все промолчали.

Женевские соглашения по афганскому вопросу

Конечно, это меня озадачило. И вообще, сколько бы я ни поднимал перед руководством страны эту проблему, всегда она оставалась в подвешенном состоянии. Я ничего не мог понять. Как можно такой масштабный вопрос оставить без решения. Нет, это просто поразительно. Но значительно позднее, опираясь на факты, а также на все, что последовало за этим, я пришел к безошибочному выводу, что, несомненно, здесь налицо заговор: с одной стороны— Горбачева и Шеварднадзе, а с другой — Рейгана и Шульца. Мы были преданы нашими «вождями» в пользу американцев. Это мерзко. И хотя в ходе вывода наших войск от имени Советского Союза и высказывались протесты в отношении США и Пакистана о том, что они нарушают подписанное Соглашение и т. п., но делалось это скорее для вида. Фактически это была ширма, которая прикрывала истинные цели сторон и обеспечивала их действия по известному только им плану.

Об этом наглядно свидетельствует заявление государственного секретаря США того времени Шульца, которое он сделал сразу же после подписания Женевских соглашений по афганскому вопросу: «В Соглашении нет ничего, что ограничивает США в представлении военной помощи сопротивлению (т. е. мятежникам. — Автор)!» Вот так нагло, но ясно! Конечно, Шульц полностью выразил мнение американского правительства. Но просто так такого рода Соглашения составляться не могут. Естественно, за этим стояла значительная благодарность, в том числе в материальном выражении. Таков капиталистический мир. Причем он ничего не прощает.

Я вполне могу предположить, что между Шульцем и Шеварднадзе (а через них, следовательно, и между Рейганом и Горбачевым) была особая договоренность о порядке действий в связи с выводом наших войск из Афганистана. То есть провести его так, как это ими было задумано и как было сделано фактически на первом этапе.

По Женевским соглашениям, с 15 мая по 15 июля мы вывели 50 процентов состава нашей 40-й армии (при этом предусмотрительно сохранили боевую мощь своей артиллерии и авиации). А в этот же период оппозиция, т. е. подопечные США и Пакистана, палец о палец не ударили, чтобы хотя бы для вида показать, что они что-то делают в этом духе. Открыто и нагло они отказывались допустить к себе кого-либо из ООН. Мало того, США делали всё, чтобы максимально усилить группировку оппозиции, оснастить ее всем необходимым. Мы об этом официально писали и звонили в Москву (каждое ведомство по своей линии). Руководство Афганистана непрерывно делало заявления (в том числе в ООН). Но все шло так, как надо было США.

Первый этап вывода наших войск прошел выразительно, был под всеобщим контролем и освещался всесторонне. И был он знаменательным — никаких потерь! Но знаменательным было и другое: провожал народ Афганистана, местные и центральные органы власти до президента РА включительно, а в СССР наших ребят встречал наш народ и местные органы власти. Правда, московских начальников не было, как всегда, они были заняты. А ведь полно членов Политбюро ЦК, в аппарате ЦК — целая дивизия работников, а еще руководство Президиума Верховного Совета, руководство правительства... Конечно, если всех их посчитать, наверное, столько не наберется, сколько выводилось войск. Для встречи наших воинов после почти 9-летней войны можно было бы найти человек пять, которые встретили бы наши части на Термезском и Кушкинском направлениях. Но этого не произошло. Конечно, солдату обидно и стыдно за таких предводителей.

Выше я написал «заняты». Не заняты они были, а держали нос по ветру: куда генсек-президент («Ген-президент») — туда и мы! А поскольку Горбачев нашу армию не только не уважал, а ненавидел, но всеми силами старался это скрыть, то, естественно, ни он сам, ни кто-либо из его соратников необходимую инициативу не проявили.

Хочу остановить внимание читателя на весьма интересном моменте, который по определенным причинам в свое время не получил яркого выражения, но кое-что в этом плане все же было выполнено. Речь шла о пересмотре сосредоточения военных усилий по всему Афганистану в связи с предстоящим выводом советских войск и тех устремлений оппозиции, которые она в связи с этим может проявить.

На одном из заседаний Ставки ВГК я поставил вопрос умышленно сразу перед всем ее составом, хотя, конечно, предварительно надо было бы оговорить это наедине с Наджибуллой. Но чтобы мои действия не выглядели бестактно в отношении президента, я за два-три дня до этого переговорил с Виктором Петровичем Поляничко — фактически самым близким президенту после родственников человеком. Виктор Петрович был ошарашен моей идеей, воспринял ее безоговорочно и считал, что проведение ее в жизнь станет одним из самых важных условий удержания власти в Афганистане после вывода советских войск. Он обещал также, что в этот же день доведет идею до Наджибуллы, попросит его ни с кем по этому поводу не делиться, поскольку Варенников объявит обо всем на заседании Ставки.

Почему я «пошел» через Поляничко? Хотелось, чтобы в его лице у меня был непоколебимый сторонник (а в этом я был убежден). Но если бы я эту идею начал обсуждать вначале с Наджибуллой, а тот по ряду направлений проблемы мог не согласиться и под это несогласие склонял бы, конечно, Поляничко, то ситуация оказалась бы сложнее.

Все, что я изложил перед Ставкой ВГК, позднее сообщил в своем докладе министру обороны СССР. В нем говорилось следующее (цитируется тезисно):

«Вооруженные силы Афганистана сегодня в состоянии самостоятельно противостоять давлению оппозиции только в случаях, когда они представлены крупными частями. Мелкие подразделения (посты, заставы) и небольшие — до батальона — гарнизоны крайне неустойчивы.

Лидеры оппозиции, США, Пакистана при всех вариантах развития событий после вывода советских войск рассчитывают на свержение существующего режима и захват власти в стране. При этом в случае подписания Женевских соглашений, когда Афганистан получит определенные гарантии невмешательства, действия мятежников будут в значительной мере сковываться обязательствами пакистанцев и американцев, не станут носить открытого характера, скажем, при переброске через госграницу оружия, боеприпасов. Следовательно, контрреволюция вынуждена будет действовать в более сложной для себя обстановке.

Важно иметь в виду, что главную ставку контрреволюция, очевидно, станет делать не на широкомасштабные выступления вооруженных банд, а на внедрение в партийно-государственный аппарат агентов. Занимая солидное служебное положение, они будут проводить работу по разложению и вербовке. В установленное время контрреволюция попытается этими силами захватить соответствующие позиции в госпартаппарате, поддерживать их действия отрядами мятежников, которые могут проникнуть вместе с беженцами (оружие есть в каждом крупном населенном пункте)...

Военная доктрина Республики Афганистан с объявлением «Политики национального примирения» — полностью подчинена задаче прекращения войны. Она носит миролюбивый характер, имея главной целью обеспечение безопасности государства, относительную стабильность обстановки в основных районах страны.

Но в достижении намеченных стратегических целей и тем более тактических задач руководство республики опиралось не только на свои собственные силы, но и на интернациональную помощь Советского Союза, войск 40-й армии.

Вывод советских войск из Афганистана кардинально изменит военно-политическую обстановку, значительно снизит возможности афганского руководства по ее стабилизации. Если заблаговременно не принять меры, то многие жизненно важные районы, объекты могут оказаться вне контроля правительственных сил — в руках противника. Этого допустить нельзя, т. к. разрушится государство.

Для охраны таких районов и объектов требуются значительные силы и средства. Учитывая большую рассредоточенность войск по стране сегодня и недостаточную боевую устойчивость ряда афганских частей, можно сделать вывод: только смелые, решительные шаги по концентрации армии на особо важных провинциях и объектах, а также в использовании реально имеющихся других сил могут позволить рассчитывать на успех в удержании важных объектов.

В связи с этим целесообразно:

1. Критически рассмотреть существующую разбросанность войск Вооруженных Сил РА по всей стране (особенно армейских, в том числе пограничных). Стремиться не к удержанию всех районов, как это обеспечивалось присутствием 40-й армии, а сосредоточить усилия только на избранных направлениях, обеспечивающих жизнедеятельность государства и стабильность обстановки в ключевых районах.

Создать в Афганистане сконцентрированную группировку вооруженных сил. Все гарнизоны, которые даже сейчас, в присутствии наших войск, обеспечивать и поддерживать при ведении ими боевых действий сложно, — ликвидировать. Вывести подразделения этих гарнизонов к базовым районам дислокации войск. В первую очередь это касается гарнизонов в районах Барикота, Панджшера, Бадахшана... Можно оставить целые провинции типа Кунара, Хоста, Урузгана.

Такие действия исключают возможность разгрома и захвата мятежниками малочисленных гарнизонов. Но их захват мятежниками нанесет политический и военный ущерб правительству, отрицательно повлияет на моральный дух войск.

Оставление мелких гарнизонов возможно. Но необходимо провести предварительно встречу с местными авторитетами, заключив с ними договор о передаче на охрану этого района местным властям, которые, в свою очередь, обязуются действовать совместно с ними и правительственными органами.

2. Провести аналогичные действия в отношении тех «Оргядер» правительственной власти в ряде уездов и волостей (всего 17), которые в свое время были установлены силой... Эти «Оргядра» убрать, с местными авторитетами подписать договоры о том, что они сами проведут выборы органов управления — не проявляя враждебности к госорганам.

3. Афганским Вооруженным Силам в настоящее время, а также после вывода советских войск не развертывать крупномасштабных боевых действий, не усложнять политическую и особенно военную обстановку. Наносить при необходимости короткие, но эффективные удары только по непосредственно угрожающим объектам (вне населенных пунктов).

4. Сосредоточивая основные усилия на удержании важнейших районов и объектов страны, основных городов и магистралей государства, Вооруженные Силы использовать для выполнения следующих принципиальных задач:

Армия. Главные силы постоянно иметь в готовности для маневра с целью нанесения поражения формированиям оппозиции в районах Кабула, Герата, Кандагара, Джелалабада. Часть сил использовать для прикрытия основных коммуникаций, трубопроводов...

МГБ. Главная задача — своевременное вскрытие и ликвидация контрреволюционного подполья как в столице, так и в провинциальных центрах, а также и особенно в Вооруженных Силах. Плюс охрана правительства.

Царандой (МВД). Основные его силы направить на охрану и оборону режимных зон, важнейших городов, экономических объектов, участков коммуникаций, а также на поддержание общественного порядка в Кабуле и его пригородах...

5. Учитывая, что судьба существующего режима прежде всего зависит от удержания столицы и магистрали Кабул— Термез, подтянуть в Кабул, его пригороды, а также на основную авиационную базу Баграм дополнительные войска...

6. Принять кардинальное решение по пограничным войскам. Погранвойска Афганистана фактически не занимаются обычной охраной государственной границы, а ведут боевые действия наравне с армейскими частями для удержания определенных районов или населенных пунктов, а также перекрытия участков маршрутов из Пакистана в Афганистан, по которым доставляют оружие и боеприпасы мятежникам.

В настоящее время пограничные войска, имея значительную укомплектованность личным составом (более 60%) и полное (к штату) обеспечение боевой техникой и вооружением (от 80 до 100%), на протяжении уже года вносят существенный боевой вклад. Однако гарантированного закрытия государственной границы от проникновения караванов противника они обеспечить не смогут, даже в случае их многократного увеличения. Этого вообще сделать невозможно без полного привлечения к проблеме прикрытия границы свободных племен. Последние же в пропуске караванов даже заинтересованы, так как получают за каждый из них значительное вознаграждение.

Складывается ситуация, при которой погранвойскам непосредственно у границы находиться в настоящее время нет смысла. А учитывая, что их поддержка, обеспечение составляют большую проблему уже сейчас, возникает необходимость перевода большой части пограничных подразделений к основным коммуникациям страны, располагая их у крупных населенных пунктов.

...Все изложенные вопросы предварительно обсуждены с Наджибуллой (за исключением пограничных войск) и нашли его полную поддержку. В отношении предложений по применению пограничных войск он имеет пока только общее представление. Для Верховного главнокомандующего требуется еще некоторое время, чтобы осознать необходимость такого шага...

Варенников

г. Кабул, март 1988 г.».

Чем руководствовался я, внося эти предложения? Дело в том, что в то время все провинциальные центры страны удерживались правительственными войсками (одни самостоятельно, а другие — совместно с советскими частями). Однако с выводом советских войск из Афганистана это положение сохранить будет невозможно. Но самое главное— в этом не было необходимости. Разбросанные по всему Афганистану вооруженные силы надо решительно сосредоточить буквально в нескольких провинциях и на двух-трех магистралях, от которых зависит жизнь страны. Если правительственные войска будут, как и прежде, стоять небольшими гарнизонами, то мятежники с привлечением местных жителей разобьют их по частям. И Вооруженные Силы РА в итоге потеряют свой основной состав, а вместе с ним рухнет и государство. Этого допустить нельзя. Именно на жизненно важных участках надо решительно сосредоточить все вооруженные силы. В этом спасение.

А как быть с остальными городами, уездами, волостями и провинциями в целом? Что, их просто передавать мятежникам? Отнюдь. Даже наоборот. С населением провинции, особенно провинциального центра, а также уезд¬ных и волостных, надо с помощью местного актива (старейшин) проводить разъяснительную работу, убеждать, что они готовы управлять самостоятельно, без помощников со стороны. Что касается центрального правительства, то если Джирга (сбор) сочтет нужным, то с ним будет заключен соответствующий договор или соглашение с перечислением необходимых условий взаимоотношений. Но самое главное — это то, что на Джирге (пока с помощью центральной власти) народ сам изберет и лидера, и всё его окружение. Будут созданы органы охраны этой власти, а Кабул выдаст им оружие. Одновременно из центра выдается документ, что власть в такой-то провинции он признает законной. И если местная власть потребует, то Центр всегда поможет войсками, артиллерией, авиацией, материальными средствами. А в решении вопросов повседневной жизни они полные хозяева, и никто не имеет права вмешиваться в их жизнь.

Бесспорно, такие условия импонировали интересам местных жителей. Причем все это должно было подаваться в русле развития «Политики национального примирения». Одновременно народ ориентировался, что его может ожидать, если вдруг мятежники пожелают захватить власть.

Объектами сосредоточения основных усилий я предлагал сделать города и провинции: Кабул, Джелалабад, Герат и Кандагар. При этом делал оговорку — это непременное условие. А если хватит сил, то плюс Кундуз и Мазари-Шариф. Что же касается других объектов, которые были важны не менее перечисленных городов, так это магистрали: Кабул — Термез (дорога жизни); Кабул— Джелалабад и Кандагар — Герат — Кушка.

Обратимся к провинциям и городам.

Кабул — столица. От ее удержания зависела вся военно-политическая обстановка. Это не просто самый крупный административно-политический центр. Удержится Кабул— будет считаться, что устояла и власть. Поэтому предлагалось сосредоточить здесь максимально больше частей армии, МВД и МГБ.

Джелалабад. Чтобы захватить Кабул, только тех сил, которые имелись вокруг него и поблизости, было крайне недостаточно. Захват можно и надежнее сделать поэтапно: вначале взять Джелалабад, а уж затем — Кабул. Дело в том, что эта группировка оппозиции имела уже армей¬скую структуру, в ее составе были пакистанские части (особенно малиши), на вооружении которых была не только артиллерия, но и бронетанковая техника. Конечно, захватив Джелалабад и выдвинувшись такой группировкой к Кабулу, да используя силы, которые на месте в районе Кабула,— можно было рассчитывать на успех. Кроме того, надо было иметь в виду, что между Джелалабадом и Кабулом находились две мощные ГЭС, которые питали столицу электроэнергией. Тоже очень важный фактор. Но наиболее весомо выступало одно обстоятельство: Джелалабад уже не один раз становился местом, где скрещивали шпаги правительственные войска и отряды оппозиции. Уровень боев достигал высокого накала. И хотя мятежники сделать ничего не могли, но чувство реванша, несомненно, побуждало их к дальнейшим действиям. С захватом же Джелалабада они рассчитывали разместить там «правительство переходного периода». Место было традиционно удачно, так как в Джелалабаде все зимние месяцы находился король Захир Шах со свитой и частью правительства. Однако нельзя допустить в принципе, чтобы оппозиция победила.

Герат, как и Кандагар, — древняя столица Афганистана. Расположен неподалеку от государственной границы с Ираном, что, естественно, сказывается в духовном (шиитском) влиянии на население. Город имеет традиции вспышек против центральной власти. Последним таким событием был вспыхнувший 15 марта 1979 года в Герате антиправительственный мятеж. Обстановка сложилась критическая. Однако мятеж был подавлен. Погибло более тысячи человек. Но Герат был и остается барометром всего северо-западного района Афганистана. Очень важно, что совсем рядом — Советский Союз: знаменитая Кушка, через которую афганцы получали очень многое. Герат имеет два аэродрома: один — грунтовой, прямо на окраине города и второй — ультрасовременный в Шинданде, расположенном в часе езды от Герата на юг.

Провинция Герат и прилегающие к ней другие провинции — это обособленный, удаленный от Кабула регион, и он должен быть надежным на все случаи жизни. Вот почему после долгих советов и даже споров на пост губернатора провинции был назначен (фактически автором такого назначения был В. Поляничко) Ф. Халекьяр. Ему же был жалован ранг министра. Это был умный, весьма внимательный и контактный начальник. Он умело строил отношения со всеми слоями населения, особенно с торговцами. Сразу приобрел большой авторитет в гарнизоне (непосредственно в Герате стоял штаб армейского корпуса). Высказал мне прилюдно теплые слова благодарности за то, что я много сделал по сплочению главарей мятежных отрядов вокруг местной власти. Естественно, за эту оценку и понимание моих действий я ему был признателен. Между прочим, Ф. Халекьяр страдал прогрессирующей болезнью — терял зрение. Мною были предприняты все меры, чтобы ему в Москве сделали операцию. Она прошла успешно, и, естественно, успешнее стали двигаться дела и в провинции Герат.

Наконец, Кандагар. Это уже барометр юга страны. На него прямое влияние оказывал Пакистан (сунниты). Хотя в принципе город успешно торговал и с Пакистаном, и с Ираном. С Кабулом у Кандагара отношения были как бы на равных. Вел он себя независимо. В провинции имелись большие, хорошие ирригационные системы. Поэтому Кандагар выращивал много ценных культур — хлопок, рис, цитрусовые, виноград, гранаты. Две мощные ткацкие фабрики производили шерсть и полотно. Словом, этот город был географическим, промышленно-сельскохозяйственным, духовным и культурным центром высокого уровня. Для того, чтобы Кандагар был гарантированно «своим», Наджибулла назначил туда вначале командиром армей¬ского корпуса генерал-лейтенанта Улюми. А через 3—4 месяца делает его одновременно генерал-губернатором. Мы все приветствовали это назначение. Улюми это назначение оправдал. Кстати, мы с ним, как и с его предшественником Сахраи, были в хороших отношениях.

Вот на этих пунктах предполагалось сосредоточить все силы армии, МВД и МГБ, отдавая при этом преимущество Кабулу. Кстати, было внесено предложение — все пограничные бригады с границы отвести, а их функции за плату возложить на проживающие там племена, что традиционно практиковалось в Афганистане. Что касается погранбригад, то их использовать в составе армейских корпусов или дивизий, давая, в первую очередь, задания по охране и обороне какого-либо объекта или участка магистрали.

Эти предложения вызвали горячие споры. В ходе обсуждения я попросил Наджибуллу пока не высказывать своих соображений. Многие склонялись к тому, чтобы последовать моему предложению. Наконец, заговорил Наджибулла. Он сказал, что категорически против того, чтобы без боя отдавать противнику целые уезды и даже провинции. Я деликатно бросил реплику: «Этого ни в коем случае делать не надо. Власть надо передать лицам, которых изберут на месте, и вооружить их. А центральная власть должна признать местную законной. И сотрудничать с ней, помогать».

Опять начались споры, суета. В конце концов решили, что все в рабочем порядке обсудят у себя в министерствах, а на следующий день на очередном заседании Ставки ВГК будет доложено мнение каждого министерства и объявлено решение Верховного главнокомандующего.

По окончании заседания Наджибулла в отличие от установленного порядка (обычно он уезжал первым) со всеми распрощался, и мы остались с ним вдвоем. Поднялись в его кабинет, где и состоялось долгое сложное объяснение. Говорили на русском языке. Затрагивали в принципе две темы: первая — это то, что обсуждали на Ставке (концентрировать вооруженные силы или оставлять их в той группировке, в какой они находятся по сей день), и вторая — смогут ли вообще ВС самостоятельно отстоять страну без советских воинов.

Продолжая начатый на Ставке разговор, я еще раз лично ему напомнил, чтобы он не употреблял фразы такого рода: «Без боя передаем мятежникам...», «Ценные для страны провинции по своей инициативе отдаем в руки бандитов...» и т. д. Я сказал:

— Фактически мы передаем власть во многих провинциях тем органам, которые на Джирге избирает сам народ. Избирает народ, а вы, президент, эти органы вооружаете. Ведь фактически во многих провинциях это уже сделано. К примеру, в Бамиане да и других провинциях Хазараджата, плюс на севере и западе страны. Там, где все уже сделано,— надо вашим представителям проехать, поднять дух, дать оружие и боеприпасы и т. д. А там, откуда правительственные войска будут уходить, надо сделать это сейчас— толково, спокойно и уверенно. К примеру, Файзабад. Извините, как у нас говорят — «медвежий угол». Ну, разве правительству надо держать там какой-то гарнизон в этом предгорье Памира? Нет. Во всяком случае сейчас. А если вы передаете официально власть Басиру, то он это, во-первых, воспримет положительно, а во-вторых, никого на землю Бадахшана не пустит, в том числе и Ахмад Шаха.

Нам крайне необходимо максимально сосредоточить все силы, в первую очередь, вокруг Кабула, а также Джелалабада, Герата и Кандагара. И конечно, обеспечить охрану магистралей, особенно Кабул — Термез. Надо идти на любые компромиссы с племенами и бандами, которые живут за счет грабежа.

Теперь о принципиальном вопросе — удержат Вооруженные Силы РА власть без советских частей или нет. Лично у меня совершенно нет никаких сомнений, что удержат. Но надо выполнить первое условие — сосредоточить все силы, как мы договорились. Если у вас лично, товарищ Наджибулла, действительно есть сомнения, то давайте выяснять их вдвоем. Но не делать это в кругу министров на Ставке или на заседании Политбюро ЦК НДПА, не показывать, что у вас сомнения. Ваши заявления должны вселять всем подчиненным уверенность, а не растерянность.

Наджибулла в основном со мной соглашался, но в отношении перевала Саланг с тем, что южную его часть в любой момент может оседлать Ахмад Шах, он согласиться не мог. Даже заявил: «Со всем согласен, но при условии, что вы ликвидируете Ахмад Шаха».

И мы начали раскручивать проблему с Ахмад Шахом Масудом. Я ему доказываю, что выгодно пойти на сближение с ним, имея в виду: во-первых, его большой авторитет среди народа (особенно таджиков); во-вторых, его большие возможности; в-третьих, в целом некоторую лояльность к власти. На наш взгляд, надо действовать и через Раббани, который влияет на Ахмад Шаха непосредственно, и через него — на его важнейших полевых командиров. Но надо искать компромисс. В свою очередь Наджибулла утверждал, что вражда между ними лично дошла до такой степени, что возврата нет. И в этих условиях его надо только убрать.

Тогда я говорю Наджибулле в лоб: «Так поставьте такую задачу своим спецслужбам, тем более что у вас во главе МГБ стоит таджик Якуби, преданный вам человек». Наджибулла несколько ошалело посмотрел на меня, один глаз у него косил (это было всегда, когда он нервничал), а потом заявил: «Они с такой задачей не справятся». Тогда я спросил: «А кто справится?» Он заметил, что надо проводить крупномасштабную боевую операцию. И все началось сначала: я напоминал Наджибулле, что почти восемь лет занимались этим бесполезно и что упущенные моменты сближения — это ошибка руководства страны, а в настоящее время, хотя на пути и много острых позиций, еще не поздно это сделать во имя интересов афганского народа и «Политики национального примирения».

Соглашаясь со всеми предложениями, Наджибулла не мог даже представить себе, что он должен идти на компромисс (для него это открытое унижение) с лицом, которое он патологически не переносил уже много лет. Являясь умным человеком, он понимал, что никакая операция ничего не даст.

Это настроение поддерживалось и даже подогревалась со стороны руководителей КГБ и МИД СССР, что делало для нас ситуацию еще более сложной. Находясь в стороне от организации и проведения боевых операций и имея о них весьма общее представление, они «рекомендовали» сделать то-то и то-то для создания благоприятных условий руководству Афганистана после вывода наших войск. В то же время они не давали через свою агентурную сеть даже приблизительного расположения штаб-квартиры Ахмад Шаха. Да и сделать этого не могли, потому что последний больше двух-трех дней на одном месте не находился, а когда накалялась обстановка, то менял свою личную дислокацию ежедневно.

Но время шло неумолимо. Сроки вывода наших войск согласно Женевским соглашениям приближались. А накал страстей повышался. Теперь у меня, Оперативной группы Минобороны и руководства 40-й армии проблемы были не только с оппозицией и ее бандами, но и с руководством Афганистана и даже с нашим руководством.

Однако первый этап вывода войск 40-й армии в соответствии с Женевскими соглашениями мы все-таки провели, причем без сучка, без задоринки — все вышли целыми и невредимыми. Важно, что многое в плане наших предложений о сосредоточении усилий Вооруженных Сил РА было все-таки выполнено. Во всяком случае гарнизоны правительственных войск, которые с нашим уходом оставались беззащитными, выводились в районы, где уже дислоцировались крупные силы. При этом серьезных проблем с размещением этих войск не возникало. Возникали лишь проблемы с созданием властных структур из числа лиц местных авторитетов. Но этого и следовало ожидать. Однако провокаций со стороны наших афганских друзей мы, конечно, не ожидали, а они все-таки проявились. Расскажу о двух случаях.

По просьбе Наджибуллы наше руководство приняло решение о том, чтобы силами советских войск для афганских Вооруженных Сил были повсеместно созданы как минимум трехмесячные запасы боеприпасов, горючего и продовольствия. Надо — так надо! Стали создавать. Специально для руководства и решения этих вопросов в нашем Генштабе была организована группа специалистов-офицеров под руководством генерал-лейтенанта Гапоненко, которая во взаимодействии с нашей Оперативной группой МО и руководством 40-й армии проделала исключительную работу. Фактически создавались запасы более чем на три месяца для каждой части и соединения афганской армии в пункте их дислокации. Оформлялись же документы только на три месяца. Несмотря на это, в ряде крупных гарнизонов, которые мы уже считали по этим вопросам «закрытыми», т. е. все необходимое завезено, а документы, подписанные двусторонне, были и у нас, и у них на руках, вдруг «выяснилось», что якобы вышло недоразумение и фактически лишь сделаны месячные запасы (а кое-где и этого вроде не было). Это у нас вызывало возмущение. И хоть в ряде случаев, чтобы не обострять обстановку, мы довозили якобы недостающие запасы, но я вынужден был провести жесткое объяснение с Наджибуллой.

— Я верю своим подчиненным, — сказал мне Наджибулла.

— Так и я верю своим офицерам. Однако у нас имеются документы, составленные на русском языке и дари с росписями, что ясно подтверждает — все вопросы решены.

— А мне говорят, что допущены ошибки, — упорствовал Наджибулла.

— Это ложь, а не ошибки. Лица, которые вам это докладывают, или являются расхитителями, или они работают на оппозицию. И если вы немедленно все это не пресечете, то я вынужден буду официально докладывать об этом в Москву, в том числе о том, что руководство Афганистана мер не принимает, и советские войска вынуждены прекращать все поставки в Вооруженные Силы Афганистана.

Наджибулла обещал навести порядок. Однако, изучив его хорошо за многие годы, я чувствовал, что в ряде случаев он мог сам быть инициатором такого шага — представляется последний шанс воспользоваться советскими силами, поэтому надо не упустить его. Хотя, конечно, все можно было делать благородно, открытым путем. Тем более что никто из нас на формальные позиции не становился.

Или взять случай с перевалом Саланг. Ахмад Шах после нашей договоренности через разведчиков фактически не препятствовал провозу никаких грузов ни частями 40-й армии, ни правительственными войсками. Однако, чтобы создать накаленную обстановку непосредственно вокруг Ахмад Шаха и тем самым «вынудить» советские войска проводить против него операции, определенные силы вокруг Наджибуллы занимались распространением различных слухов.

Однажды в ноябре 1988 года на очередном заседании Ставки ВГК начальник Генерального штаба афганской армии генерал-лейтенант Асеф Делавар, глядя себе в тетрадь, начал докладывать о тяжелейшей обстановке, которая сложилась на Южном Саланге. Якобы банды Ахмад Шаха уничтожают или уводят в горы все правительственные колонны, весь Южный Саланг забит сгоревшими машинами. А вот советские войска никто не трогает. Всё это происходит сейчас, когда советские войска полностью еще не ушли, а что будет после этого?!

Все кругом молчали, потупив взгляды, уставившись в свои карты. Один министр обороны генерал-полковник Шахнавлаз Татай хитровато улыбался в свои пышные усы. Но главное — никто не смотрел мне в глаза. Я понял, что разыгрывается сценка, и сделал заявление:

— Товарищ президент! Учитывая сложность ситуации, о которой доложил начальник Генерального штаба, и имея в виду, что у меня имеется полярно противоположная информация, т. е. налицо противоречия, считаю целесообразным выехать на место и лично убедиться, что же все-таки там происходит. Я выезжаю туда завтра утром, а вас прошу позволить выехать туда начальнику Генштаба. Мы вместе на одной машине все отследим и на Ставке доложим результаты.

Мое предложение было крайне неожиданным, но не согласиться с ним было нельзя. И Наджибулла дал начальнику Генштаба соответствующее распоряжение. Одновременно я попросил, чтобы дали команду на запуск колонны правительственных войск, особенно груженых, чтобы завтра можно было наблюдать их на Саланге.

Как и следовало ожидать, ничего угрожающего на маршруте не произошло. Дорога была совершенно чистой. Мы ехали с начальником Генштаба армии РА на бронированном «уазике». Хорошо, что начальник автомобильной службы Министерства обороны генерал-полковник Попов позаботился о нашей Оперативной группе и сделал такую машину на советских ремонтных заводах. Скорости большой она не развивала, но защита от всех видов стрелкового оружия была надежная. Нас сопровождали три БТРа с автоматчиками с полным комплектом защиты, вооруженные «до зубов» и готовые к немедленным действиям. Пока ехали, я «вытягивал» из генерала — откуда у него такие тяжелые сведения. Оказывается, они поступали от различных офицеров службы тыла. Я высказал предположение, что они сами все разворовывают, а свои грехи списывают на Ахмад Шаха, и рассказал ему один эпизод.

Одно время от местного кабульского гарнизона шли жалобы на питание. Узнав об этом, я как-то переговорил на эту тему с министром обороны РА генерал-лейтенантом Рафи, что нам было бы неплохо посетить какую-нибудь воинскую часть во время приема пищи и пригласить «на обед» начальника тыла. Министр согласился, ответив: «В любое время, в любую часть, с большим удовольствием». Через пару дней мы поехали в местную пехотную дивизию. Обед уже шел полным ходом. Министр обороны потребовал меню. Раздавали рис, а в меня записано: «мясо с рисом».

Рафи тихо спрашивает начальника тыла:

— А где мясо?

— Надо разобраться.

— Вызвать начпрода!

Прибежал трясущийся начпрод и, заикаясь, представился. Министр спрашивает:

— Где мясо?

— Сейчас доложу. — И куда-то помчался.

Через две минуты появился и докладывает:

— Товарищ министр, мясо заменили на арбузы...

— Почему?

— В арбузах больше витаминов...

— Где арбузы?

— Надо разобраться, — и опять куда-то помчался.

Вскоре возвратился и докладывает:

— Арбузы заменили на зелень...

— Зачем?

— Завскладом сказал, что солдату обязательно нужна зелень.

— Вызвать ко мне завскладом.

Появляется заведующий продовольственным складом полка, полковник (!). Среднего роста человек, но ширина, высота и глубина — одинаковые, руки и ноги, как надутые, торчат в стороны. Колыхаясь огромным животом, эта туша с багровым заплывшим лицом медленно подплывала к министру обороны. Увидев его, генерал Рафи начал буквально истерически орать:

— Вот где мясо! Он и его прихлебатели сожрали все солдатское мясо. А мы ищем мясо. Снять его со склада и посадить на гауптвахту на одну зелень. Вот тогда у солдат будет мясо.

Начальник Генштаба, слушая мой рассказ, посмеивался и соглашался, что такие случаи есть. На мой вопрос — почему у них заведующий полкового склада может быть в звании «полковника» — генерал ответил:

— Так сложилось традиционно... Большая материальная ответственность.

— На мой взгляд, здесь не «большая материальная ответственность», а полная безответственность. Он считает: все, что попало ему на склад, и все то, что он закупил на полученные деньги, — принадлежит ему. Хочу — дам, хочу— не дам. На этом посту максимально надо иметь «лейтенанта», ввести его в полную зависимость и подчинение начальника продслужбы и всё это жесточайше контролировать штабом — тогда будет порядок.

Генерал из деликатных соображений делал вид, что соглашается, но было видно, что ни он, как начальник Генштаба, ни министр обороны не намерены были делать «революцию». Поэтому, продолжая разговор, я перенес акцент на предстоящие проблемы.

— Вот и сейчас мы с вами едем посмотреть обстановку на Саланге. Я больше чем уверен, что проблема надумана вот такими завскладами, чтобы оправдать свое безделье или воровство.

— Этого я не отвергаю. Но в том, что в целом по Салангу сейчас или в ближайшей перспективе обстановка будет крайне сложная, я уверен.

— Согласен. Вот почему я и настаиваю на том, что с Ахмад Шахом Масудом надо найти компромисс.

— Наджибулла не хочет этого компромисса, — неожиданно вырвалось у генерала.

Я понял, что так думают все. Именно Наджибулла из-за патологической ненависти к Ахмад Шаху не хочет иметь с ним каких-либо соглашений. Но я не мог понять другого— как может умный человек, от которого зависит судьба Кабула, а следовательно, и власти, руководствоваться эмоциями, а не разумом.

Между тем мы подъехали к большому населенному пункту Джабаль-Уссорадж, что перед началом перевала Саланг. Здесь располагалась группа офицеров управления 40-й армии под руководством первого заместителя командарма генерал-майора Шеенкова. Мы, конечно, провели с ним обстоятельную беседу, в результате которой выяснилось, что за последние две недели здесь вообще никаких боестолкновений не было и колонны проходят в обе стороны беспрепятственно. Но мелких банд численностью от 12—15 до 20—30 человек — полно. Они не скрываются и не нападают.

Уточнив эти позиции, мы с начальником Генштаба отправились на перевал. Дорога несколько сужалась, но покрытие было хорошее, местами сделано было уширение для площадок стоянки машин. Справа возвышались горы и скалы, а слева дорога обрывалась в пропасть, которая кое-где поросла кустарником. Там же внизу лепились кишлаки, а справа на горных и скалистых выступах гнездились наши заставы. Они были расположены так, что в основном просматривали друг друга и соответствующие участки дорог, поэтому могли хорошо взаимодействовать и огнем, и техникой, а если потребуется, то и живой силой.

У первой заставы нас уже приветствовали: все были оповещены, что я буду объезжать Южный Саланг, и все заставы должны быть готовы к бою — в случае, если банды мятежников совершат нападение. Кроме того, у нас в машине была связь и с Центром боевого управления 40-й армии в Кабуле и с группой генерала Шеенкова в Джабаль-Уссорадже и включена сеть всех застав.

Прав был генерал Шеенков, что мелких банд на Южном Саланге полно. Во всяком случае мы их наблюдали и в кустах, и ходящими с оружием вдоль дороги через каждые 300—500 метров. Поднявшись до первой галереи (типа эстакады, защищающей дорогу от камнепада), мы развернулись, благо была для этого площадка, побеседовали с начальником заставы и медленно двинулись обратно. И нигде мы не видели следов недавнего боя, горящих или недавно сгоревших машин. Сожалели, что не пустили сверху колонну, чтобы можно было наблюдать реакцию мятежников (хотя я и настаивал на этом). Но теперь, уже спускаясь обратно, я ставил перед собой цель — лучше уяснить, как, каким методом нам придется передавать заставы по охране магистрали в руки наших афганских друзей. Радовался, что за последние полтора года заставы буквально преобразились и действительно в военном, инженерно-техническом состоянии и оснащении всем необходимым, в том числе запасами всех видов, представляли собой неприступные крепости.

Кое-где мы делали остановки. При этом сразу же к нашему «уазику» подбегало несколько душманов. Заглянув в салон, они затем выкрикивали вниз: «Генералы!» Я приказал никого не трогать. И они меру знали — заглядывали, но открывать дверцы машины не пытались.

Так мы спокойно проехали в Джабаль-Уссорадж. Там подвели по многим вопросам итоги, все-таки дождались и пропустили первую небольшую колонну афганских машин в сопровождении правительственных войск. Наметили план дальнейших действий и, довольные результатами поездки, отправились в Кабул. По дороге договорились, что ждать следующего дня не будем, а прямо сегодня начальник Генерального штаба доложит президенту Наджибулле итоги нашей работы.

Однако чем ближе подходил срок начала вывода наших войск по плану второго этапа, тем больше нагнеталась обстановка вокруг Ахмад Шаха. Все, кроме меня, моего окружения и Б. В. Громова, считали, что приступать к окончательному выводу наших войск нельзя до тех пор, пока не будет уничтожен Ахмад Шах.

Я вынужден был послать министру обороны следующее донесение (представляются его фрагменты):

«Министру обороны СССР
генералу армии
товарищу Д. Т. Язову

Докладываю

Об Ахмад Шахе Масуде.

В настоящее время А. Шах является фигурой, которая пользуется непререкаемым авторитетом у населения и располагает сильными отрядами с высокими бойцовскими и пропагандистскими качествами. Проводимая им продуманная социальная политика и агитационно-пропагандистская работа (строительство мечетей, школ, больниц и дорог, обеспечение населения товарами первой необходимости, подробное разъяснение народу своей политики и т. д.) пользуется широкой поддержкой народа. А. Шах категорически запретил своим формированиям вести боевые действия против советских войск, что ими неукоснительно соблюдается. Одновременно он продолжает выступать как непримиримый противник госвласти, хотя и воздерживается пока применять силу, если правительственные войска не стреляют (что отвечает «Политике национального примирения»).

Однако, по нашему мнению, сложившиеся препятствия на пути сближения Наджибуллы и А. Шаха преодолимы, хотя президент считает, что Масуд сейчас не пойдет ни на какие контакты.

24 августа с. г. на заседании Ставки ВГК советскими военными представителями в РА была предпринята очередная (в течение 1987—1988 гг.) попытка обратить внимание афганского руководства на необходимость незамедлительного разрешения этого важного вопроса. В отношении Ахмад Шаха нужны кардинальные меры и в первую очередь политические. Наджибулла, соглашаясь, сказал, что реальной угрозой для режима сейчас является не «Альянс семи», а отряды Ахмад Шаха Масуда. В то же время он заявил: «Товарищи Шеварднадзе Э. А. и Александров В. А. (псевдоним Крючкова В. А. — Автор) во время визита в Афганистан в начале этого года ориентировали, что с Ахмад Шахом надо вести переговоры, но если он от них откажется, то его банды необходимо решительно бить». При этом Наджибулла в присутствии министров ВС РА дал понять, что главная роль в решении этого вопроса (то есть бить А. Шаха) должна отводиться 40-й армии. Далее он отметил, что у него (президента) есть достоверные данные о связях А. Шаха с ЦРУ. Учитывая это, продолжал Наджибулла, можно ясно себе представить стратегический замысел А. Шаха: отторгнуть от Афганистана 14 (хотя фактически их 12) северных провинций, запустить туда американцев и поставить Советский Союз перед фактом.

На наш взгляд, принятие предложения президента о втягивании 40-й армии в бои с А. Шахом может поставить наши войска в крайне тяжелое положение на втором этапе вывода их из Афганистана. Несомненно, будут дополнительные большие потери и вообще их организованный вывод в установленные сроки может быть сорван. При этом достижение цели — уничтожить именно Ахмад Шаха — исключено: агентурная разведка в Афганистане не может справиться с этой задачей уже восемь лет. Кроме того, такие действия наших войск являются прямым нарушением Женевских соглашений. Этот шаг нанесет трудновосполнимый ущерб престижу Советского Союза, а также вызовет отрицательную реакцию внутри нашей страны... Любое их нарушение негативно скажется на авторитете СССР.

...Можно сделать следующие выводы:

1. Главной опасностью для существующего режима в сложившейся ситуации является внутренняя оппозиция, а среди всех ее руководителей — в первую очередь Ахмад Шах Масуд. Этот вывод не является новым и делается в течение двух последних лет, но политические шаги в отношении этой фигуры остаются неизменными — никто с ним переговоров не ведет, а требуют только силовых акций.

На завершающем этапе и после вывода советских войск следует ожидать, что Ахмад Шах активизирует свои действия по захвату северных провинций. В первую очередь сосредоточит свои усилия на магистрали Кабул — Хайратон.

2. Время, когда можно было сблизиться с А. Шахом, диктуя ему свои условия, сейчас фактически упущено, и он стал практически неуязвим. Однако возможности установления с ним контактов не исчерпаны. Поэтому афган¬скому руководству необходимо предлагать ему максимально возможные уступки, идти с ним на любые компромиссы. Он должен знать, что будут удовлетворены все его условия, включая предоставление автономии северным провинциям в рамках единого Афганистана.

3. В перспективе Ахмад Шах может вырасти в крупного политического деятеля, с которым Советскому Союзу, по всей видимости, придется сотрудничать, и нам выгодно иметь его союзником, а не противником.

Учитывая это, советские оперативные службы должны как можно быстрее установить с ним прямые контакты, тем более что, по признанию самого А. Шаха, у него нет к этому особых препятствий.

Варенников

Август 1988 г.».


Учитывая предстоящий заключительный этап вывода войск, предполагались и мероприятия по передаче маршрута Кабул — Термез под охрану правительственных войск. Начало вывода войск по второму этапу было назначено на 15 ноября, но еще и 15 декабря мы к этому даже не приступали — от нас требовали расправиться с Ахмад Шахом.

А мы с Ахмад Шахом хотели договориться.

Но еще раз подчеркиваю, что чуть ли не на второй день после окончания первого этапа вывода войск по Женев¬ским соглашениям афганское руководство начало «вздыхать», что, мол, советские войска оставляют такое «наследство», от которого фактически будет зависеть судьба Афганистана в целом. Они прямо говорили, что Ахмад Шаха надо до начала вывода войск по второму этапу Женевских соглашений полностью разбить, и только тогда можно рассчитывать на удержание власти в Кабуле.

Читатель помнит, сколько нами было написано на этот счет докладов в Москву о нецелесообразности и невозможности решить эту задачу. Но Москва стояла на своем (т. е. на позициях афганского руководства), и фактически не учитывала наших интересов.

А время шло.

Наконец, наступили сроки, и пора было определиться и с охраной перевала Саланг после выхода наших войск. В связи с чем я направляю Ахмад Шаху следующее письмо, подписанное лаконично, одним словом: «Советник». Оно особо интересно тем, что Ахмад Шаху предлагалось три (!) варианта охранения Саланга. Вот содержание письма:

Уважаемый господин
Ахмад Шах Масуд!

Руководствуясь доброй волей и стремлением не допустить вновь вооруженных столкновений между правительственными войсками РА и советскими войсками с одной стороны и отрядами ИОАП — с другой стороны, представители советского руководства, находящиеся в Афганистане, неоднократно направляли Вам письма, которые содержали конкретные предложения по целому ряду вопросов, в т. ч. по стабилизации обстановки в зоне расположения Ваших отрядов и, в частности, на Южном Саланге.

Поскольку вопросы являются непростыми и требуют определенного времени для принятия Вами решения, представители советского руководства длительное время проявляют терпение. В то же время на протяжении всего этого периода Вы давали понять, что готовы встретиться. Однако прошло более двух месяцев. Встреча не состоялась не по нашей вине. Очевидно, мы вправе расценивать Ваши действия как нежелание идти на встречу...

В связи с этим делаем следующие предложения:

1. В течение ближайшей недели (т. е. до 25.12.88 г.) наш представитель и представитель правительственных органов готовы встретиться с Вашим полномочным представителем в советском гарнизоне Джабаль-Уссорадж или в другом, по Вашему желанию, месте и конкретно решить: кому, когда, куда и сколько необходимо подать государственным транспортом какого продовольствия и другого имущества в порядке оказания помощи.

2. Предлагается Вашим отрядам взять на себя полную ответственность за охрану и обеспечение участка коммуникации Калаулдаг — Джабаль-Уссорадж. В случае согласия необходимо оформить это с местными органами, подписав соответствующие протоколы. Главным условием (обязательством) должно быть недопущение обстрелов и грабежей колонн на коммуникации.

3. В случае, если Ваши отряды не будут брать под охрану указанный участок дороги на Южном Саланге, мы... будем вынуждены устанавливать дополнительные советские и афганские посты. Советские посты в последующем при выводе войск будут сняты и вместо них могут быть поставлены посты от ваших отрядов для совместного действия с правительственными войсками по охране Саланга.

Если Вы этот вариант тоже не примите, то мы вынуждены перейти к охране перевала только силами правительственных войск. Предлагается при этом сохранить мирную обстановку и не препятствовать установке постов правительственных войск. Если будут допущены нарушения и посты будут подвергаться обстрелам, мы в свою очередь будем вынуждены принять ответные меры, ответственность за последствия которых будет лежать на Ваших людях (отрядах).

По поручению посла СССР Ю. Воронцова и генерала армии В. Варенникова прошу Вас проявить серьезный, взвешенный подход к предложениям советской стороны, в том числе и предложению провести встречу.

Советник

18.12.1988 г.

Требования и предпринятые со стороны советского военного командования действия вызвали резко негативное отношение А. Шаха. Он прислал письмо следующего содержания:

Господин Советник!

Я уже хотел направиться к месту встречи с советскими представителями, когда получил ваше последнее письмо. Я должен сказать, чтобы внести ясность, что мы терпим войну и ваше вторжение вот уже 10 лет. Даст Бог, потерпим и еще несколько дней, а если Вы начнете боевые действия, то мы дадим достойный отпор. Все!

С этого дня мы поставим нашим отрядам и группам задачу быть в полной боевой готовности.

С уважением Ахмад Шах Масуд

26.12.1988 г.

Чем меньше времени оставалось до окончания вывода советских войск из РА, тем большую нервозность проявляло афганское руководство в связи с тем, что против Ахмад Шаха не предпринимаются решительные действия. Оно постоянно и настойчиво обращалось за помощью в Москву. Из Центра поступали жесткие указания готовить операцию против Масуда. Но находившиеся в Афганистане военачальники докладывали, что все это будет только во вред нашей стране. Однако к их мнению не прислушивались. Мало того, такая позиция рассматривалась чуть ли не как саботаж. Учитывая, что со мной по этому вопросу все практически переговорили — министр обороны, председатель КГБ, министр иностранных дел и другие (Ульяновский — ЦК КПСС), я доложил всем им, что это и невозможно, и нецелесообразно делать. И тогда начальники переключились на Б. В. Громова. Командующий 40-й армией неоднократно имел нелицеприятный разговор по этому поводу с министром обороны СССР Д. Т. Язовым, который требовал отчета — почему до сих пор не разбили Ахмад Шаха. Б.В. Громов понимал бессмысленность этих действий. Знал, что будут дополнительные жертвы.

Что касается меня, то я поневоле оказался в сложном положении. Мне в вину вменялись не только саботаж проведения боевых действий против А. Шаха, но и чуть ли не закулисные переговоры с оппозицией и нежелание выполнять указания советского руководства, отсутствие «оперативного реагирования» на просьбы лидеров НДПА — окончательно разбить отряды А. Шаха.

Во время январского, т. е. последнего визита Шеварднадзе в Афганистан руководство страны настоятельно просило его решить проблему Ахмад Шаха Масуда до вывода советских войск из Афганистана.

Вот некоторые фрагменты из этого разговора на высоком уровне.

Наджибулла. В условиях продолжающегося вмешательства в дела Афганистана со стороны Пакистана, США и других стран, отказа оппозиции от прекращения огня нельзя забывать и о средствах военного воздействия. Как представляется, сейчас исключительно важно по-прежнему наносить мощные ракетные, артиллерийские и авиационные удары по базам, складам и скоплениям живой силы противника, для того чтобы упредить его попытки развернуть широкомасштабное наступление после вывода советских войск.

В этом контексте особое значение сохраняет вопрос борьбы с группировкой Ахмад Шаха Масуда, принадлежащего к Исламскому обществу Афганистана. Учитывая, что его силы способны сразу же после вывода войск перерезать стратегическую магистраль Хайратон — Кабул в районе Южного Саланга, блокировать Кабул и тем самым создать для столицы катастрофическое положение, Ахмад Шах должен рассматриваться как главный противник правительства на нынешнем этапе.

На наш взгляд, решение этой проблемы неоправданно затянулось.

Шеварднадзе. Согласен с тем, что с проведением операции против Ахмад Шаха затянули. Не совсем понятны причины этого, тем более что М. С. Горбачев обсуждал вопрос с министрами Вооруженных Сил Афганистана во время их визита в Москву три месяца тому назад. Очевидно, что следует разобраться также с ходом подготовки к запланированной операции. Понятно, что никакие локальные или ограниченные меры проблемы Ахмад Шаха не решат...


Лично Шеварднадзе трудно было представить в то время настроение генералов, офицеров и солдат 40-й армии. Они-то уже четко и ясно понимали, что нет смысла воевать дальше. Однако вскоре после отъезда Шеварднадзе в Москву командование советских войск в ДРА получило указания срочно готовиться к проведению боевых действий против Ахмад Шаха. Никакие возражения военных в расчет не принимались. Эта операция получила даже кодовое название «Тайфун». Но мы придали этой операции другую направленность.

Фактически это была операция не против А. Шаха, а во имя укрепления Саланга. Суть этих действий состояла в том, что мы ставили на все посты правительственные войска. Против этого был А. Шах. Однако, на мой взгляд, мы поступили благородно, предложив ему три варианта.

Первый — взять охрану перевала Саланг полностью на себя (т. е. охранять отрядами Ахмад Шаха), но при условии, что никто грабить колонны не будет, и об этом надо было подписать договор. Второй — охранять перевал будут совместно правительственные войска и отряды А. Шаха. И третий — охранять перевал будут только правительственные войска, а отрядам А. Шаха будет предоставлена возможность пользоваться Салангом на равных со всеми.

Однако, как было сказано выше, все три варианта Ахмад Шах отверг, а своего не предложил. Поэтому мною было принято решение установить посты только от правительственных войск. Я понимал, что это вызовет негативную реакцию со стороны Ахмад Шаха и столкновения неизбежны. Поэтому к проведению мероприятия готовились как к операции.

В двадцатых числах января на Южном Саланге начали с нашей помощью устанавливать правительственные войска для охраны магистрали Термез — Кабул. Активные действия планировалось начать 24 января 1989 года. В район перевала были стянуты значительные силы советских войск, большое количество огневых средств, в том числе и тяжелые огнеметы. Но примерно в полдень 22 января руководителю Оперативной группы МО СССР в ДРА из Москвы по телефону позвонил Д. Т. Язов и устно отдал приказ начать боевые действия на сутки раньше. Естественно, это была не его личная инициатива, он сам, видимо, на этот счет получил распоряжение советского руководства. И никакой тут загадки нет в отношении тех лиц, кто настоял на проведении операции на Южном Саланге. Дал такое указание Горбачев по просьбе Наджибуллы, а поддержали — Шеварднадзе и Крючков.

Конечно, изменение срока операции, может быть, принципиального значения и не имело. Но к тому времени не были готовы части правительственных войск. Они еще только подходили в район Южного Саланга. Пришлось принимать срочные меры для того, чтобы в ночь на 23января спешно выдвинуть их на перевал.

В течение ночи небольшие подразделения афганской армии удалось вывести в район Южного Саланга.

Как и следовало ожидать, уже при установлении первого поста правительственных войск сразу за Джабаль-Уссораджем моджахеды обстреляли всех, кто этим занимался. Естественно, по тем районам, откуда прозвучали очереди, был открыт ураганный огонь наших войск. Боевые действия на Южном Саланге продолжались примерно трое суток. Это были не продолжительные схватки, а короткие удары по тем, кто открывал огонь в нашу сторону. К сожалению, не обошлось без жертв и среди жителей прилегающих к дороге кишлаков (хотя все были предупреждены, что возможны боевые действия и что кишлаки надо временно оставить), часть из которых не покинула своих домов. В связи с тем, что А. Шах на наши предложения не отреагировал, и понимая, что могут иметь место бои, мы в течение двух суток по громкоговорящим средствам доводили до населения на их родном языке дари нашу просьбу о том, что во избежание жертв надо временно уйти из этих районов. Кстати, эта мера была одобрена и Наджибуллой. 28 января в советское посольство в Кабуле Ахмад Шах Масуд передал письмо следующего содержания:

«Господин Воронцов! Я получил Ваше предупреждение...

В этой связи необходимо сказать, что позиция советского руководства, которой оно придерживается в последнее время в своих подходах к международным вопросам, и в особенности к афганской проблеме, вселила в нас веру, что новый режим в Советском Союзе изменился по сравнению со своими предшественниками, учитывает реальную ситуацию и хочет, чтобы проблема Афганистана решалась посредством переговоров. Мы также думали, что как минимум после десяти лет ужасов войны и убийств советские поняли психологию афганского народа и на опыте убедились, что этот народ невозможно силой и угрозами поставить на колени и заставить что-либо сделать. К сожалению, продолжается ненужное давление, которое вы оказываете для поддержки горстки наймитов, предающих самих себя, которым нет места в будущей судьбе страны. Жестокие и позорные действия, которые ваши люди осуществили на Саланаге, в Джабаль-Уссорадже и других районах в последние дни вашего пребывания в этой стране, уничтожили весь недавно появившийся оптимизм. Напротив, это заставляет нас верить, что вы хотите любым путем навязать нашему мусульманскому народу умирающий режим. Это невозможно и нелогично.

С уважением Ахмад Шах Масуд

7.11.1367 (26.01.1989) года».

Вооруженный конфликт на Саланге, конечно, не входил в наши планы. Его просто не удалось избежать. Советское военное командование, не желая кровопролития, до последнего момента надеялось на возможность заключения с Масудом соглашения, но прямо-таки патологическая ненависть к нему Наджибуллы и других представителей пуштунского руководства НДПА не дали этого сделать. В результате пострадали люди. Что же касается местного населения, то они, выходя из района боевых действий (по нашей просьбе), не принимали от нас никакой помощи, хотя все было для этого заранее организовано: развернуты палаточные городки, пункты обогрева, питания и медицинской помощи.

Сейчас модно осуждать решение о вводе советских войск в Афганистан в декабре 1979 года как политическую ошибку. Но выводились войска уже в 1989 году, т. е. почти через десять лет, однако урок не пошел нашим политикам впрок. Приказы из Кремля по-прежнему отдавались без учета реальной обстановки... Но кто взял на себя ответственность за эти действия?.. «Демократ» Горбачев по своей природе этого сделать не мог.

Сразу же по окончании первого этапа вывода наших войск из Афганистана, согласно Женевским соглашениям, афганское руководство обратилось к советскому правительству с просьбой «прекратить вывод войск в связи с тем, что Пакистан и США не выполняют Женевских соглашений». Однако мы, т. е. советское военное командование в ДРА, настаивали на точном соблюдении установленного срока вывода 40-й армии.

Вот что я был вынужден официально докладывать шифротелеграммами министру обороны СССР:

«...4 сентября встретился в штабе Оперативной группы МО СССР с президентом ДРА по его настойчивой просьбе.

В ходе беседы Наджибулла сказал: «Враги распространяют слухи о том, что президент недооценивает помощь, оказываемую 40-й армией, и заявляет, что советские войска уклоняются от боевых действий и не оказывают действенной поддержки Вооруженным Силам Афганистана. Это неправда. Наоборот, руководство Афганистана прилагает сейчас настойчивые усилия, чтобы в ответ на нарушения Женевских соглашений США и Пакистаном приостановить вывод советских войск и тем самым создать условия для предотвращения ликвидации завоеваний Апрельской революции...»

...На наш взгляд, войска 40-й армии ни при каких обстоятельствах оставлять в Афганистане нельзя. Этот шаг ничего, кроме вреда, не принесет. Советскому Союзу будет нанесен труднопредсказуемый ущерб на международной арене. А советский народ будет возмущен таким решением. О чем я сообщил Наджибулле.

Варенников».

5.9.1988 г.

Кратко комментируя сказанное, надо отметить, что Наджибулла не верил в то, что я ему в течение последнего года внушал: «Вооруженные Силы Афганистана уже способны самостоятельно без 40-й армии защищать независимость своей страны». Он не верил в это, хотя это было именно так — время подтвердило: после выхода наших войск Вооруженные Силы Афганистана почти три года успешно решали задачу по защите своего государства. Он, Наджибулла, как и все руководство ДРА, привык за эти годы, что 40-я армия была в стране как бы щитом от всех бед. Привык к этому и боялся, что свои воины могут дрогнуть. Конечно, его опасения основания имели: предательство, коварство, измена — все это присутствовало. А с уходом советских войск эти негативы, конечно, должны были проявиться еще больше. Так и случилось. Даже министр обороны Шахнаваз Танай переметнулся на другую сторону (к Г. Хекматиару).

И Наджибулла понимал, что очень многое будет зависеть от того, какое решение приму лично я. Вот почему он зачастил с визитами ко мне в резиденцию. Однако я не был намерен менять своего мнения об обстановке и решения по выводу войск. Наоборот, я всячески внушал Наджибулле уверенность в том, что все будет в порядке и что армия, МГБ и МВД его страны оправдают надежды.

Но чем ближе подходил срок второго, завершающего этапа вывода наших войск, тем настойчивее были руководители Афганистана в намерении затормозить выход 40-й армии. Постоянно и все более решительно высказывались просьбы оставить часть советских войск в Афганистане. Такая позиция афганцев находила поддержку у определенной части советского руководства, которое стало колебаться. В их числе были Шеварднадзе и Крючков.

12 января в Кабул прибыла советская правительственная делегация во главе с Шеварднадзе. Он имел встречи и беседы: с Наджибуллой; Шарком — председателем правительства; Танаем — министром обороны, Якуби — министром госбезопасности; Ватанджаром — министром МВД; Вакилем — министром иностранных дел и другими. Все настаивали на оставлении части сил советских войск в Афганистане для обеспечения безопасности кабульского международного аэропорта и магистрали Кабул — Хайратон. Они прямо заявляли, что если этого сделано не будет, то оппозиция перережет все коммуникации и задушит Кабул голодом.

Вот некоторые фрагменты стенограммы продолжения этих бесед во время последнего приезда советской правительственной делегации:

Наджибулла. Афганская бригада в составе 900 человек и полк МГБ вряд ли способны должным образом противостоять мятежникам в зоне влияния Ахмад Шаха. В этой связи прошу советское руководство рассмотреть вопрос о возможности размещения на временной основе в районе Саланга советских воинских частей, функция которых заключалась бы только в охране дороги...

Мы также полагали бы желательным, чтобы на советских аэродромах в непосредственной близости от границы Афганистана на постоянном дежурстве находилось определенное количество авиасредств, которые можно было бы оперативно задействовать против мятежников в случае возникновения угрожающей ситуации в том или ином районе страны.

Шеварднадзе. Вопрос нанесения авиационных ударов с территории Советского Союза носит чрезвычайно деликатный характер. Мы понимаем, что вам будет трудно обойтись без поддержки советской авиации, но одно дело наносить удары в условиях присутствия советских войск, и другое — после их вывода... Такие меры могут неизбежно вызвать контршаги со стороны США и Пакистана, неблагоприятную международную реакцию...

Якуби (министр государственной безопасности РА. До тех пор, пока существует Ахмад Шах Масуд, трасса Кабул — Хайратон будет закрыта, а следовательно, сохранит остроту проблема доставки грузов и специмущества не только в столицу, но и в другие районы страны. От решения этого вопроса зависит, выстоит или падет нынешний режим...

А. Вакиль (министр иностранных дел РА). Необходимо, чтобы советская сторона с учетом положений Женевских соглашений продолжала, особенно после 15 февраля, оказание помощи нашим Вооруженным Силам путем нанесения ракетных и бомбоштурмовых ударов... Для нас жизненно важно сохранить контроль над аэродромами в Баграме и Кандагаре, а также над портом Хайратон. После завершения вывода советских войск Ахмад Шах Масуд, несомненно, попытается перекрыть дорогу через Саланг...

В этом же духе высказались и другие министры. Находясь под впечатлением этих встреч, Шеварднадзе 15 января провел в Кабуле совещание со всеми советскими представителями. Он заявил, что, по его мнению, для предотвращения блокады афганской столицы после ухода советских войск необходимо оставить (или направить позже) советскую охрану на столичном аэродроме и на дороге Кабул— Хайратон. В связи с этим он поручил находившимся в Кабуле в составе делегации сотрудникам МИД СССР подготовить записку в Комиссию Политбюро ЦК КПСС по Афганистану с обоснованием необходимости принятия этого предложения.

Желая узнать мнение офицеров Оперативной группы МО СССР по этому поводу, я собрал их и проинформировал о позиции, занятой Шеварднадзе. Как и следовало ожидать, она вызвала резко отрицательную реакцию всех офицеров. Так же реагировал и командующий 40-й армией генерал-лейтенант Б. В. Громов и весь Военный совет армии.

На следующий день мы с начальником штаба Оперативной группы МО СССР в РА генералом-лейтенантом В.А. Богдановым приехали в советское посольство для проработки этого вопроса. Однако, отстаивая позицию о невозможности оставления советских войск в Афганистане позже установленного договором срока, мы не нашли понимания со стороны сотрудников МИД СССР. Да это и понятно — они ведь получили указания от своего министра. Никакие наши доводы не брались в расчет. Хотя мы предупреждали, что если такое решение состоится, оставляемые военнослужащие превратятся в заложников оппозиции. Двенадцати тысяч (как это они предполагали) явно будет мало. Они не смогут выполнить возложенную на них задачу. Мидовцы, разумеется, и сами это хорошо представляли, но пойти против Шеварднадзе не могли. Нам же они сказали, что необходимо продумать, как лучше выполнить поручение руководства, а не выступать со своими предложениями. И если военные не согласны, то они, мол, обойдутся и без них.

Вскоре дипломаты разработали все необходимые документы. В них предлагалось для охраны указанных объектов оставить в Афганистане часть сил 40-й армии — около двенадцати тысяч человек под видом добровольцев или же под эгидой ООН...

В связи со сложившейся ситуацией, я вынужден был до принятия окончательного решения в Москве приостановить вывод войск из Афганистана. В противном случае пришлось бы оставляемые объекты потом отбивать у оппозиции с боями. Узнав об этом, офицеры и солдаты 40-й армии возмущались. Они открыто проклинали Шеварднадзе и иже с ним, которые опять подставляли армию в угоду политическим амбициям Наджибуллы.

Пауза длилась до 27 января. Вместо того чтобы планомерно выводить войска из Афганистана, советское военное командование стало заниматься перевозкой муки в Кабул, боеприпасов и бронетанковой техники в Кандагар по «воздушным мостам», а также провело уже упоминавшуюся операцию против отрядов Ахмад Шаха Масуда на Южном Саланге.

И все-таки возобладал здравый смысл. На заседании Комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану было принято решение не задерживать наши войска в ДРА, а полностью выполнить взятые на себя в Женеве обязательства и вывести их в установленные сроки. Думаю, что нормально мыслящие члены Политбюро представили себе, как бы мы выглядели в глазах мировой общественности, если бы прекратили вывод и нарушили женевскую договоренность. Это было бы только на руку «ястребам», они бы все взвыли и начали бы поносить Советский Союз.

Но этого мы избежали, и сегодня я с гордостью вспоминаю всех тех, кто поддержал меня в трудную минуту. Ведь тягаться было не просто, когда с одной стороны МИД и КГБ СССР, да и наш министр обороны вынужден был хоть формально, но поддерживать Горбачева, с другой — наша горстка в Кабуле.

Все эти десять суток паузы Борис Всеволодович Громов ежедневно звонил мне утром и вечером и упорно говорил одно и то же: «Надо продолжать вывод войск. Дальше уже оттягивать нельзя». Это он делал, наверное, для того, чтобы у меня не возникли колебания. Но он звонил постоянно и в Москву, чтобы там «не засыпали». Ведь это идиотизм — армия приступила к выводу и вдруг вынужденно приостанавливает этот процесс потому, что в Кремле еще не созрели.

Однако всё обошлось — все двинулись домой, на Родину!

А в мире шел галдеж, и, естественно, запускались различные «утки» и предположения. Мало того, даже тогда, когда уже вообще наши войска были выведены полностью, потоки лжи не прекратились.

В начале марта 1989 года, т. е. сразу после вывода советских войск из Афганистана, в пакистанских газетах со ссылкой, как обычно, на «достоверные источники» появились утверждения о том, что Советский Союз сохранил за собой принадлежащий Афганистану Ваханский коридор с авиабазой и несколькими военными городками. А также якобы СССР оставил в Афганистане десять тысяч своих военнослужащих — выходцев из среднеазиатских республик, владеющих языком фарси (или дари), одев их в соответствующую одежду.

Разумеется, это получило соответствующий резонанс, особенно в западной печати. Почуяв верную ноту, пакистанские газеты еще активнее взялись «подтверждать» эту версию.

Фактически же все, что по этому поводу было сказано в пакистанской печати, не имело ничего общего с действительностью. За выводом наших войск наблюдали представители ООН и многочисленные иностранные журналисты. Все они имели доступ в любую воинскую часть и на любой наш объект без ограничений. Поэтому просто смешно даже подумать, что они могли упустить малейшую возможность «разоблачить» нас. Ни у кого из них никаких сомнений в строгом и полном выполнении нами условий Женевы не возникало. Следует иметь в виду, что и при уходе наших войск из высокогорного Ваханского коридора также присутствовали наблюдатели ООН. И не просто присутствовали, но и подсчитывали, что и как выводится и вывозится.

Последними были оставлены населенные пункты Сарах и Базай-Гумбад. Наши подразделения ушли оттуда в начале февраля. Это были пограничные войска. Они выходили в северном и западном направлении, напрямую на территорию Таджикистана, в Хорог и другие наши пункты. Оба военных городка были переданы афганским правительственным силам.

Так было на самом деле. Инсинуации же пакистанской печати в первую очередь имели цель отвлечь внимание мировой общественности от грубого нарушения Женевских соглашений прежде всего самим Пакистаном, да и Соединенными Штатами.

Судьба южных соседей связана с судьбой России

Напомню, что при подписании этих соглашений расчет был на одновременное выполнение обязанностей сторонами: мы выводим часть из какого-то гарнизона в Афганистане, а пакистанцы ликвидируют на своей территории какую-то базу, центр подготовки или штаб афганских оппозиционных сил. У нас в Афганистане было 183 военных городка, а у оппозиции на территории Пакистана — 181 объект. Однако все их объекты не только остались нетронутыми, но даже добавились новые центры подготовки банд.

Мало того, пакистанская сторона в нарушение Женевских соглашений продолжала оказывать помощь оппозиции еще и живой силой. У проживающих в приграничных районах пуштунских племен имелись вооруженные ополчения — малиши. Так вот, пакистанские малиши стали участвовать в боевых действиях на территории Афганистана на стороне моджахедов. В частности, в афганской провинции Нангархар и на подступах к провинциальному центру — городу Джелалабаду. Отмечались они и в некоторых других районах.

Что касается десяти тысяч наших военнослужащих родом из Средней Азии, якобы оставленных нами в Афганистане, то это тоже блеф. Возможно, кто-то что-то слышал о том, что афганское руководство хотело бы иметь у себя такую воинскую часть. Но решения на этот счет не было и не могло быть.

Надо отметить другое: мы оставили там не десятки тысяч, а сотни тысяч афганцев, умеющих говорить на русском языке. И это не только афганские солдаты, с которыми взаимодействовали наши воины, а и мирное население, которому мы всячески помогали и которое, я уверен, сохранит в памяти тепло наших сердец. Вот это факт, и его надо признать.

Между прочим, мы имели право оставить весь советнический аппарат. Он не входил в состав нашего воинского контингента и не подпадал под условия Женевы. Наши военные советники были в Афганистане и при Дауде, и при короле Захир Шахе. Но чтобы снять все возможные претензии, мы по договоренности с афганским правительством решили отозвать из афганских войск и весь советнический персонал. Мы были уверены, что Вооруженные Силы Афганистана уже вполне способны решать самостоятельно задачи по защите своего Отечества.

В то же время в период вывода наших войск во многих странах мира почему-то превалировало мнение, будто события в Афганистане станут развиваться так, как предсказывала оппозиция, то есть, что она якобы быстро, без особого труда, захватит власть. Меня лично удивляли деликатные действия на этот счет лично Наджибуллы и его окружения. На наглые заявления оппозиции, что они безусловно будут захватывать власть там, откуда уйдут советские солдаты, правительственные средства массовой информации неуверенно отвечали, что они будут отстаивать народную власть. Хотя можно и нужно было заявлять, что любая такая попытка потерпит крах, а любая банда будет полностью уничтожена.

Кстати, последующее развитие событий подтвердило наши выводы о том, что войска правительства Афгани¬стана успешно будут удерживать крупные города и после ухода частей 40-й армии. Так было с Джелалабадом, Кандагаром, Гардезом, Газни и другими городами. Несколько покачнулась ситуация в Кундузе. Но я там с группой наших офицеров и силами правительственных войск в течение суток положение восстановил, несмотря на то, что части 201-й мотострелковой дивизии 40-й армии уже ушли несколькими днями раньше.

Вспоминаю, что через месяц после того, как из Афганистана ушел последний советский солдат, мы провели анализ обстановки в ДРА. Выяснилось, что никаких крупных городов или районов оппозиционные силы не захватили. А ведь обещали всему миру сделать это на второй день после оставления этого города или района частями 40-й армии.

Известно, что «Альянс семи» ставил первой и главной задачей захват Джелалабада, объявление его временной столицей Афганистана и перевод туда верховного командования оппозиции.

И вот при прямой поддержке Пакистана вооруженная оппозиция сосредоточивает здесь главные силы и осуществляет жесточайшее, массированное давление на Джелалабад. Однако правительственные силы защищают его мужественно и стойко. В результате противник был не только отброшен, но и понес большие потери. Хотя и у правительственных войск, конечно, потери были немалые. Велики были и разрушения. Но город не сдался. Планы мятежников были сорваны.

И для меня, и для наших офицеров, тех, кто был в Оперативной группе, это не было случайностью. Законное правительство Афганистана имело в потенциале все необходимое для удержания власти. Во-первых, достаточно большие Вооруженные Силы — 300 тысяч. Во-вторых, они занимали все ключевые позиции. В-третьих, они были хорошо обучены и оснащены вооружением, техникой, боеприпасами. В-четвертых, армия располагала боевой авиацией — современными самолетами, вертолетами. И в целом Вооруженные Силы Афганистана конца 80-х годов — это не королевская парадная армия конца 70-х. У этих Вооруженных Сил уже был огромный боевой опыт.

Но если речь зашла вообще об устойчивости и надежности, то надо иметь в виду не только армию, но и партийно-государственный аппарат. Следует также учитывать, что гражданская война накладывает отпечаток на все слои населения. Нередко люди из одного рода и даже из одной семьи оказываются по разные стороны баррикад.

Но не надо сбрасывать со счетов и те противоречия, которые существовали в рядах оппозиции. Столкновения у них происходили непрерывно — и «наверху», и непосредственно на местах. Это, несомненно, тоже накладывало отпечаток на общую ситуацию и как бы уравновешивало социально-политическую обстановку, силы сторон.

В то же время я никак не мог понять, почему разумная часть оппозиции (типа Моджадади, Раббани) не воспринимала принципы провозглашенной Наджибуллой «Политики национального примирения»? Оппозиции надо было согласиться наконец с тем, что альтернативы «Политике национального примирения» нет. Нужно было сесть за стол переговоров и договориться. Ведь НДПА не претендовала на монопольную власть. И тогда было бы покончено с кровопролитием.

Сейчас, когда после вывода советских войск из Афганистана прошло много времени, к некоторым фактам полезно вернуться и обсудить их.

Одним из аргументов, которыми обосновывался ввод в 1979 году советских войск в Афганистан, была необходимость предотвращения угрозы распространения афганскими исламскими фундаменталистами «священной войны джихад» на территорию советских республик Средней Азии. Для кого-то тогда это была, может быть, надуманная угроза. Но после того, как советские войска начали покидать афганскую территорию, со стороны Афганистана стали проводиться подрывные действия против среднеазиатских республик.

Приложили к этому руку и пакистанские власти. Бывший президент Пакистана Зия-уль-Хак накануне своей гибели в 1988 году сказал в одном интервью, что «священная война» в Афганистане — лишь прелюдия к возможному развитию негативных процессов в исламских регионах СССР, и довольно откровенно обозначил свои цели в Афганистане: «...мы заработали себе право иметь очень дружественный режим в Кабуле. Мы ни за что не позволим, чтобы он был похож на прежний режим, находившийся под индийским и советским влиянием и предъявлявший претензии на нашу территорию. Это будет поистине исламское государство, составляющее часть панисламского возрождения, которое, как вы увидите, однажды охватит мусульман, проживающих в Советском Союзе...»

И это были не просто слова. «Афганская война» пополз¬ла в Среднюю Азию. А потом уже и в Россию — в Чечню, в Дагестан. В нескольких районах Дагестана фанатиками-ваххабитами, пришедшими из других государств, была сделана попытка провозгласить исламскую республику. Но и прежде и сейчас причиной всех бед, выпавших на долю мирного населения, фактически был не ислам как таковой. Исламом манипулировали и манипулируют сейчас различные политики, авантюристы, экстремисты и просто проходимцы для удовлетворения своих политических амбиций. Именно они придают исламу воинствующий характер. А истинный ислам — мирная религия.

К «исламскому» фактору следует добавить «национальный», так как большая часть населения северных провинций Афганистана сходна по своему этническому происхождению с жителями государств Средней Азии. Там проживает более трех миллионов таджиков, около двух — узбеков и туркменов. Некоторые из них занимают видное место в государстве. Президент Афганистана Бурхануддин Раббани, многие влиятельные полевые командиры моджахедов— Ахмад Шах Масуд, Исмаил Хан, Устад Фарид, Абдул Басир, которые пришли к власти в апреле 1992 года,— таджики. Среди узбеков видную роль играет генерал А.Р.Ду¬стум.

Началом наступления «исламского экстремизма» можно считать создание в 1988 году пантюркской организации «Исламский союз северных народов Афганистана» (ИССНА) со штаб-квартирой в Пешаваре. Я совершенно убежден, что это создание не обошлось без инициативы и материальной поддержки ЦРУ США. Организация сразу же взялась за подготовку подрывных акций в СССР для «освобождения советских мусульман». В ход пошли антирусская пропаганда, разжигание среди мусульман сепаратистских, националистических настроений и создание отрядов боевиков.

На афганской территории в приграничных с СНГ районах были созданы перевалочные базы и склады оружия, боеприпасов, подрывной литературы и наркотиков для оснащения диверсионно-террористических групп и для передачи их экстремистам Узбекистана, Туркменистана и Таджикистана. Эмиссары «ислама» проникали на территорию этих государств для целенаправленной подрывной деятельности.

В конце июля 1991 года заместитель председателя КГБ Таджикской ССР А. Белоусов в интервью корреспонденту ТАСС заявлял, что усиление влияния идей исламского фундаментализма в Таджикистане связано с активизацией деятельности пакистанских спецслужб, разработавших так называемую «Программу-М» по дестабилизации общественно-политической ситуации в среднеазиатских республиках и созданию условий для их выхода из состава СССР. По его словам, КГБ в то время располагал неопровержимыми фактами использования пакистанскими спецслужбами вооруженной афганской оппозиции. Но союзное и республиканское руководство на эти предостережения не прореагировало.

Действительно, враждебные акции на границе с Афганистаном стали постоянными: переход границы вооруженными группами, контрабанда оружия, захват скота, различные нападения и т. п. Например, в 1991 году только в секторе ответственности Тахта-Базарского пограничного отряда на туркмено-афганской границе было снято более ста мин (за каждый подорванный БТР выплачивались круглые суммы в долларах).

Пограничники этого отряда в среднем за год задерживают примерно 600 человек, до 40 процентов которых вооружены.

По распоряжению руководителя ИССНА Азад Бека один из его полевых командиров Моаллем (по национальности туркмен, из отряда Ашура Пехлевана, провинция Фарьяб) в начале 1991 года организовал несколько специально подготовленных групп для переброски наркотиков в СССР, оружия и подрывной литературы. Было разработано и несколько маршрутов перехода через афгано-туркменскую границу.

Наиболее сложное положение сложилось на афгано-таджикской границе, которая по всей своей протяженности в две тысячи километров фактически непрерывно нарушается со стороны Таджикистана и Афганистана. Главная цель перехода из Таджикистана на афганскую территорию и обратно — приобретение оружия и наркотиков, распространение терроризма.

Поставки вооружения и военной техники Афганистану продолжались и после вывода советских войск первые два года.

В свою очередь союзники афганской оппозиции, т. е. талибов, тоже оснащали ее вооруженные формирования оружием и снаряжением. В западной прессе, например, сообщалось, что только в 1987 году конгресс США выделил 660 миллионов долларов для модхажедов, а в 1988-м они получали буквально каждый месяц оружия на сумму 100 миллионов долларов. Это, так сказать, с учетом того, что мы в первой половине этого года выводили 50 процентов своего контингента. В 1984 году наступил поворотный момент — конгресс одобрил поставки уже ультрасовременной техники. В январе 1985 года моджахеды получили эффективное средство борьбы с воздушными целями «Эрликон» швейцарского производства и зенитную ракету «Блоупайп» производства Великобритании. А в марте 1985-го было решено поставлять высшего класса переносной комплекс ПВО «Стингер» американского производства. Всего же за период с 1980 по 1988 год общая помощь афганским моджахедам составила около 8,5 миллиардов долларов (основные доноры — США и Саудов¬ская Аравия, частично Пакистан).

А в начале 90-х годов у оппозиции появилась новая сила, вскормленная США, — талибы. С помощью движения талибан американская администрация хотела бы решить все свои задачи на Среднем Востоке и в Закавказье — т. е. в районах, так сказать, национальных интересов США, иными словами — там, где есть нефть (например, каспийская), газ, другие природные богатства.

После падения режима Наджибуллы (а он пал в связи с прекращением поддержки Россией) все имущество правительственных войск перешло к моджахедам. Афганистан превратился в огромный арсенал вооружения, боевой техники и боеприпасов. Таким образом, правители России, прекратив поддержку Наджибуллы, своими недальновидными действиями создали угрозу переноса исламскими фундаменталистами «священной войны» на территории среднеазиатских республик, а теперь и самой России. Но фактически в основе всего этого — наркотики и терроризм, а не какая-то «священная война».

Ныне в распоряжении моджахедов имеется оружие, способное наносить удары (ракетные или бомбовые) по территории стран СНГ на довольно значительное расстояние от границы. Кроме того, этим оружием моджахеды (имеются в виду талибы) могут снабжать своих сторонников в Таджикистане, Узбекистане и Туркменистане.

Сегодня гражданская война в Таджикистане то вспыхивает, то затухает. Это война, где нет открытых врагов — есть бандиты, а это значительно сложнее. От этой войны страдают не только таджики, туркмены, узбеки. (Кстати, талибы и их пособники всячески вбивают клин между Узбекистаном и таджиками.) Русское население и представители других национальных меньшинств находятся в особо тяжелом положении. Они подвергаются политическому давлению, бытовой дискриминации. С «иноверцами» расправляются жестоко. В районах конфликтов нередки факты, когда блокируются военные городки, захватываются русскоязычные школы, дети объявляются заложниками и т. д. Случаи нападения на российских военнослужащих становятся обычным делом. Россияне, таджики и другие с надеждой смотрят на руководство Российской Федерации и ждут защиты своих прав и интересов. Смена руководства в 2000 году в России возродила надежды на улучшение жизни.

Воинские части России, сохраняя нейтралитет, по просьбе таджикского правительства взяли под охрану важные народнохозяйственные и военные объекты (аэродромы, банки, гидроэлектростанции, заводы, перевалы и т.д.). Они помогают доставлять из Российской Федерации и других стран гуманитарную помощь и предпринимают меры по разводу противоборствующих сторон. Именно в штабе 201-й дивизии в Душанбе и на территории 191-го мотострелкового полка в Курган-Тюбе обычно проводятся переговоры между лидерами враждующих группировок. Кроме того, российские пограничники совместно с узбекскими и казахскими военнослужащими удерживают от развала таджикско-афганскую границу.

Сейчас, в связи с тем, что талибы захватили большую часть территории Афганистана и разрушили все основные города, а также учитывая события сентября— ноября 2001 года в США и Афганистане, обстановка в целом резко обострилась. Очень важно не ошибиться России и не стать орудием в чьих-то руках.

Однако такое положение долго сохраняться не может. По опыту афганской войны и хорошо зная американские нравы и методы действий, а также военно-политические и социально-экономические цели элиты США, можно предвидеть, что определенные силы будут стремиться обязательно втянуть Россию в боевые действия в Афганистане. И в первую очередь в этом заинтересовано руководство США.

События 11 сентября 2001 года потрясли мир. Американцы, начиная от метавшегося по всей стране Буша и кончая последним полицейским, были в шоке. Когда наконец президент США опомнился, то объявил войну международному терроризму и сразу назвал четыре страны (в т. ч. Афганистан), по которым США нанесет удар, будто всем известно, кто организатор и кто исполнитель воздушной атаки по Манхэттену и Пентагону. Затем в США объявили мобилизацию и население активно начало покупать и развешивать национальные флаги. Буш объявляет, что все беды от Бен Ладена, а исполнители — талибы. Еще раз объявлена война международному терроризму, и президент США заявляет: «Кто не с нами, тот с террористами».

Я не намерен комментировать это заявление (все-таки президент такой страны), но то, что оно является поспешным и необдуманным,— это факт. Ведь многие страны мира в составе своего народа имеют мусульман. Это важный фактор.

Вслед за заявлениями Буша все средства массовой информации бросились по соответствующим ведомствам, общественным организациям и отдельным лицам, которые могут как-то осветить возникшую проблему — возможное ведение боевых действий авиацией и войсками США в Афганистане против талибов. Естественно, было и у меня много представителей СМИ и наших и особенно зарубежных, в том числе США. Мои высказывания для СМИ США, конечно, это источник для ЦРУ, мой многолетний опыт войны в Афганистане для последних не безразличен.

Когда мне был задан вопрос — как я себе представляю возможные удары США, то я ответил, что: во-первых, должны быть достоверные данные, кто конкретно виновен в трагедии 11 сентября 2001 года; во-вторых, по этому поводу должно быть решение и санкции Совета Безопасности ООН; в-третьих, ООН должна определить, кто войдет в силы возмездия и порядок их действий; в-четвертых, если уже установлено, что воздушную атаку на США исполняли талибы, то вопросы воздействия на последних должны быть согласованы с законным правительством Афганистана Раббани, а также с северными соседями Афганистана — Таджикистаном, Узбекистаном, Туркменистаном и, конечно, с Россией; в-пятых, боевые действия, которые предусматриваются против талибов, — это только незначительная часть всей борьбы против международного терроризма.

Президент РФ В. В. Путин два года призывает международную общественность к этой борьбе, однако многие (в том числе Буш) скептически относились к этому обращению. И это была ошибка. Объединив усилия еще тогда, уже многое можно было сделать, в том числе не допустить трагедию 11 сентября 2001 года.

Когда мне задали вопрос — как я смотрю на наземную операцию, то я спросил: а с какой целью — отыскать Бен Ладена? Но это бесполезно. Если ставится цель разбить формирование талибов, то это не в интересах США, так как талибы — это их детище. А вообще, если американцы своими войсками сунутся в Афганистан, то все те, кто войдет, — там и останутся. Повезет лишь тем, чьи гробы все-таки привезут в США.

Мы, читатель, с вами рассуждаем, а афганский народ уже 25 лет в состоянии войны страдает, разрушаются остатки того, что когда-то было создано. Одно слово — «афганцы» — уже ассоциируется с большим горем и страданием.

Надо помочь афганцам обрести мир. Мир можно обрести не ковровыми бомбардировками, а политическим решением.