Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 6/Часть 8/Глава 4

Содержание

Глава IV

ТЯЖЕЛЕЙШИЕ ДРАМЫ

Кровавые события в Баку. Законы «О правовом режиме чрезвычайного положения», «О порядке выхода республик из СССР». Прибалтика. Кризис в Персидском заливе, роль и место России в этом конфликте. Учения на базе ОдВО с участием Черноморского флота, ВВС и ВДВ.

Августу 1991 года предшествовали многие события, и важно понять, откуда исходили корни этих событий. Ведь не случайно же весной 1990 года Верховный Совет СССР принял, например, закон «О правовом режиме чрезвычайного положения». Окончательным толчком для принятия этого закона послужили январская трагедия 1990 года в Баку и другие конфликты на территории Азербайджана.

Как явствует из текста закона, введение чрезвычайного положения в той или иной местности преследует цель скорейшей нормализации обстановки, восстановления законности и правопорядка. В то же время Горбачев, хотя он и подписал закон, а также его приспешники не торопились с применением этого правового акта. Даже наоборот, пугали народ тем, что... «чрезвычайщина — это пушки, танки, а следовательно, кровь и слезы». И тем самым создавали благоприятные условия для контрреволюции и уголовщины, экстремизма и сепаратизма.

Так получилось и в Азербайджане. В свое время авторитет преступного мира Панахов был задержан на вокзале и арестован вместе с телохранителем за незаконное ношение огнестрельного оружия. При нем была крупная сумма денег. Суд определил ему меру наказания — пять лет тюремного заключения. Но первый секретарь Азербайджанского обкома КПСС Везиров обратился к Горбачеву с просьбой выпустить Панахова, так как якобы его, Пана-хова, клан взбунтовался и последствия будут тяжелыми. Горбачев дает команду — и Панахова выпускают. То есть все происходит не по законам правового государства, а как в каменном веке. Но самое интересное происходит дальше. Панахов подбирает группу подобных себе людей, вступает с ними в уже образованный к этому времени Народный фронт Азербайджана и пробивается в руководящий состав фронта. Затем выживает из правления всех неугодных ему людей (фактически это были истинные демократы из числа азербайджанской интеллигенции) и захватывает вместе с Мамедовым власть в Народном фронте. После чего форсированно готовится к захвату власти в республике. Причем делает это цинично, по-звериному. Например, чтобы посеять панику в партийном и государственном аппарате, он обходит всех основных начальников и предупреждает их, что в ближайшие дни они будут уничтожены. С одной из таких потенциальных «жертв» по имени Рафик (ответственный работник бюро обкома) мне довелось побеседовать. Вот что он рассказал:

«Как-то заходит ко мне без стука Панахов со своей охраной и, поприветствовав, бесцеремонно, будто у себя дома, садится к столу и начинает сразу с «дела»:

— Рафик, я тебя знаю уже много лет. Ты хороший человек.

— Спасибо.

— Народный фронт принял решение взять власть в Азербайджане в свои руки. Главным препятствием на этом пути является партийно-государственный аппарат. Поэтому его надо уничтожить. В связи с этим здесь перед правительственными зданиями будут установлены виселицы и всех основных начальников — а это несколько десятков человек — мы повесим. Ты, Рафик, коммунист и занимаешь высокий пост. Поэтому, как бы я и другие мои товарищи тебя ни уважали, я обязан тебя тоже повесить. Ты не обижайся на меня — этого требует дело, высокие цели Народного фронта.

На этом, — закончил свой рассказ Рафик, — мы с Панаховым расстались».

Надо заметить, что Панахов расхаживал по кабинетам беспрепятственно. Это красноречиво свидетельствовало, что власть в республике уже «качалась». Фактически с приходом хлюпика и демагога Везирова ее не было. На мой взгляд, в это сложное время можно было бы вернуть к руководству Азербайджаном Гейдара Алиева. Назначение же Аяза Муталибова (хотя он и предан был своему народу), и уж тем более избрание президентом ставленника Запада Эльчибея только усугубили обстановку. Однако все это произошло несколько позднее.

А в январе 1990 года ситуация в Азербайджане накалилась до предела, и виновником явился ненародный Народный фронт. Фактически он уже был антинародным, поскольку выражал интересы контрреволюции и уголовных элементов, а та часть народа, которая еще шла за этим фронтом, делала это по инерции и несознательно, чем панаховы и мамедовы умело пользовались.

Пожар начался на националистической почве. Столкновения с армянами в Сумгаите, Нагорном Карабахе, затем в Гяндже и Баку привели к жертвам. Пролитая кровь порождала новое кровопролитие. Так было всегда, так остается и теперь, особенно на Кавказе и в Средней Азии.

Необходимо было погасить огонь, чтобы он не запылал по всей стране. Руководством Советского Союза в этой связи принимается решение (о чем, наверное, как всегда «не знал» Горбачев) о направлении в Азербайджан нескольких тысяч личного состава из числа Вооруженных Сил. Это решение было вызвано двумя причинами: первая — в республике недоставало сил и средств МВД и КГБ, чтобы навести порядок, и вторая — МВД республики, по решению союзного министра Бакатина, в то время уже подчинялось местным органам. А поскольку последние находились под влиянием Народного фронта, то опираться на них было нельзя.

И тогда было решено развернуть несколько воинских частей на территории республики (в том числе одну дивизию непосредственно в Баку), но наполнить эти соединения и части не местным контингентом (так как это будут в основном азербайджанцы), а из соседних областей. С этой целью провели призыв по Северо-Кавказскому военному округу (Ростовская область, Краснодарский край, Адыгея и т. п.). Это был верный шаг. Тем более что морально-боевой дух этих призывников был исключительно высокий. Не было ни пьяных, ни саботажников, ни нытиков и уклоняющихся от призыва. Мне довелось объехать все призывные пункты, повстречаться с тысячами призывников. Вопросы, как и ответы, были лаконичными:

— Имею ли я право применять оружие?

— Да, имеете такое право в случаях, если вашей жизни, жизни ваших товарищей и охраняемого объекта грозит опасность.

— Будет ли проявлена забота о моей семье, если вдруг со мной что-нибудь случится?

— Несомненно. Семья будет обеспечена, как утратившая кормильца.

— Когда нам придется выполнять свои задачи?

— Буквально в эти дни.

Перед ответами на вопросы я кратко рассказывал о братоубийственных столкновениях в Баку и других городах Азербайджана, объяснял, что наша миссия состоит в том, чтобы пресечь эту беду и стабилизировать обстановку. В этом решении не сомневался никто. Наверное, кроме Ивана Кузьмича Полозкова — первого секретаря Краснодарского крайкома КПСС. Тот, попав под влияние взбунтовавшихся жен воинов, призванных из запаса, направил руководству страны протест, в котором было выражено требование — вернуть всех отмобилизованных домой (вместо того, чтобы разъяснить населению края ситуацию и необходимость проведения мероприятий в Баку). Я занимался Азербайджаном, но при этом намеревался при встрече с Полозковым объясниться (ведь он был, конечно, не прав и действовал на руку тем, кто раскачивал Советский Союз), как вдруг узнаю, что И. К. Полозков избран первым секретарем только что созданной Компартии Российской Федерации. Меня это, конечно, удивило.

И все же в Азербайджане мы успели подать пополнение в те части, которые предполагалось развернуть, в том числе в мотострелковую дивизию, которая одной своей половиной располагалась в центре города — в Сальянских казармах, а второй — в военном городке на окраине Баку.

Начинать восстанавливать порядок мне пришлось с Гянджи (бывший Кировабад). Это второй город в республике по величине и общей значимости. Здесь тоже уже, как и в Баку, произошли беспорядки, в результате которых весь район, ранее заселенный армянами, полностью опустел. По городу ходили гражданские вооруженные люди. Аэродром полностью блокирован несколькими рядами заграждений, на всех подходящих к нему дорогах сооружены баррикады. Пришлось почти трое суток проводить встречи и переговоры на разных уровнях, чтобы убедить руководство города снять все баррикады и ограничения, а контроль на дорогах проводить совместно с военнослужащими. В решении этой проблемы немалую помощь оказал первый секретарь горкома Мамедов (не путайте с Мамедовым, который входил в правление Народного фронта).

Когда в Гяндже был наведен порядок, я позвонил министру обороны Д. Т. Язову (он был уже в Баку) и доложил обстановку. Министр приказал оставить в Гяндже кого следует, а самому отправляться в Баку, где события приобретали трагический характер.

Прилетев в столицу Азербайджана, я почувствовал, что попал в прифронтовой город: опустевшие улицы, во многих местах баррикады, бронетранспортеры, военные патрули, слышны одиночные выстрелы. Помню, когда был здесь ровно десять лет назад — проводили стратегические учения «Юг-80», это был цветущий, поющий, очень людный и приветливый город. А сейчас вид у него был взъерошенный, поблекший. Даже две недели назад, когда я прилетал сюда специально для изучения обстановки, даже тогда все выглядело более благополучно. Несколько дней, проведенных на заседаниях, в том числе у Везирова, ничего не дали, и я улетел, сделав вывод для себя, что только с вводом чрезвычайного положения можно предотвратить развал республики.

Министр обороны Д. Т. Язов прилетел в Баку вместе с министром внутренних дел В. А. Бакатиным. Кстати, мы, военные, все удивлялись: как можно назначать на МВД человека, который, кроме строек и партийной работы (точнее, партийной жизни), ничего не знал? Да и необходимых профессиональных данных для руководства МВД у него не было. Опять-таки назначение прошло по тем меркам, которые устраивали Горбачева. И действительно, за короткое время Бакатин развалил МВД. Он ввел децентрализованное управление, что породило хаос и настоящий «базар» в той структуре, где должна быть безукоризненная четкость, ясность и строгое, как в Вооруженных Силах, выполнение приказов. А дальше Бакатин из МВД попадает в КГБ. И чем все это заканчивается? Тоже развалом. Более того, этот глава КГБ, призванный блюсти безопасность страны, самолично передает американцам все схемы подслушивающей аппаратуры, которая была установлена нашими специалистами при проведении ремонта здания посольства США. Ну, каков «субчик»? И это в условиях, когда США открыто занимались развалом Советского Союза!

Конечно, тогда в Баку мы этого не могли не только предвидеть, но даже предположить.

Из разговора с Дмитрием Тимофеевичем Язовым, а также с офицерами, которые с ним приехали, я уяснил, что самая тяжелая обстановка сложилась вокруг Сальянских казарм: военный городок был полностью блокирован, дорога от Баку на центральный аэродром вокруг аэропорта, который находился за городом, — все было также блокировано. А между тем туда должна была прилететь воздушно-десантная дивизия. Народофронтовцы и примкнувшие к ним экстремистски настроенные граждане решили изолировать военных, не дать им возможности вмешаться в акцию расправы с руководством и с аппаратом партии и правительства республики. Этого допустить было нельзя. Надо было, чтобы мотострелковая дивизия вырвалась из Саль-янских казарм и, сметая все на своем пути, вышла бы к аэродрому, расчистила магистраль от Баку до аэродрома и создала благоприятные условия для ввода в город десантников. А уж они обязаны были взять под охрану все правительственные здания, почту, телеграф, банк, порт, важнейшие предприятия и учреждения и в условиях объявленного чрезвычайного положения (которые оппозицией не выполнялись) навести в городе строгий режим и обеспечить населению безопасную жизнь.

В связи с этим я принял решение ехать в Сальянские казармы и осуществить этот замысел. Д. Т. Язов со мной согласился. Собрав небольшую группу офицеров, я отправился на трех «уазиках» к Сальянским казармам, предварительно сообщив по телефону командиру дивизии полковнику Антонову о том, что я направляюсь к нему. Не доезжая нескольких сот метров до центрального контрольно-пропускного пункта (у военного городка было пять КПП, и все они были блокированы), я встретился с огромной, в несколько тысяч человек, массой людей, которая была до предела наэлектризована и что-то громко выкрикивала. К КПП можно было пробраться только сквозь толпу. А мы — замечу — все были в военной форме. Мы вышли из машин и отправились пешком, а водителям с одним офицером дали команду отправиться в штаб стратегического направления, где базировался министр обороны и все московские начальники (главнокомандующим Южного стратегического направления в то время был генерал армии Н. И. Попов, сменивший на этом посту М. М. Зайцева, тоже генерала армии).

К моему удивлению, пробраться через эту очень плотную массу народу не составило труда. По команде офицеров люди хоть и с трудом, но расступились, образовав нормальный коридор для прохода. И ни одного бранного слова в наш адрес, и ни одной попытки физического оскорбления — с нашим подходом все затихали и расступались.

Приблизившись к КПП, я заметил непосредственно у ворот несколько крупных самосвалов, груженных камнями с песком, тем самым они препятствовали въезду и выезду с территории военного городка. У пешеходного входа была свободной небольшая площадка. Я остановился, осматривая возбужденные, хмурые лица собравшихся. Ко мне подошли трое и представились, что они от руководства Народного фронта Азербайджана. Я в свою очередь тоже назвал себя. Один из троих сказал, что он хорошо меня знает по Афганистану. Когда мы начали беседовать, народ поутих. Я сказал, что сейчас сделаю обращение и к руководству Народного фронта, и ко всем присутствующим. Поднявшись на ступеньку КПП, я громко, чтобы меня услышало как можно больше людей, стал объяснять им суть и подоплеку всего, что здесь случилось.

— События, которые последнее время происходят в Азербайджане, — сказал я, — совершенно не отражают интересов народа республики, а тем более интересов трудящихся. Так называемый Народный фронт, нарушая Конституцию, фактически преследуют свои цели и вводит народ в заблуждение. Любые выступления, высказывания и тем более действия не должны идти вразрез с существующими законами. Если кому-то не нравятся республиканские власти, то следует поставить вопрос об их переизбрании. Но насилия над ними никто не допустит. Сейчас вы блокируете военный городок. Это противозаконные действия. Ведь там, в казармах, такие же люди, как и вы. Они ничего против вас не замышляют, они выполняют свой Долг и имеют право на нормальную жизнь, общение с народом и своими родственниками. Среди них не только Русские, украинцы и белорусы, но и много азербайджанцев. Вы уже сутки блокируете военный городок, а ведь среди солдат, сержантов и офицеров есть больные, их надо направить в госпиталь. Военный городок нуждается в продовольствии и различном имуществе. Поэтому я обращаюсь ко всем присутствующим — надо закончить всю эту демонстрацию силы, снять блокаду и приступить к нормальной жизни. Если этого не произойдет, то мы будем вынуждены принять меры в соответствии с законом, но ответственность за все последствия будет нести руководство Народного фронта и вы, как исполнители.

Один из тех троих, что встретили нас, пробормотал было, что они выполняют решение Народного фронта. Но я еще раз сказал, что они обязаны разойтись и до наступления темноты убрать все самосвалы, которые закрыли выезд машин из военного городка.

С этими словами я удалился в воинскую часть, где меня уже ожидал командир дивизии полковник Антонов. У него был растерянный вид. Постоянно пугливо оглядываясь, он на ходу рассказывал об обстановке, при этом кивал на окружающие военный городок жилые дома. На балконах и на крышах 5, 9 и 11-этажных домов, которые окружали «низкорослый» военный городок (в нем были в основном одно-двухэтажные здания), открыто расхаживали гражданские люди с автоматами, видны были также установленные пулеметы и прожекторы на балконах. Эти приготовления свидетельствовали о сгущающейся тревоге. В связи с этим мы провели тщательную организацию защиты городка от возможных обстрелов. По всему его периметру на позиции были направлены военнослужащие с задачей: открывать огонь только при явной угрозе и по огневой точке, которая вела огонь первой. Ни в коем случае не стрелять по безоружным людям.

С наступлением темноты все прожекторы, установленные на балконах, были включены, и военный городок стал похож на поле стадиона, ярко освещенное в ночное время: всё было как на ладони. Мы включили громкоговорящую связь и пытались образумить экстремистов — не допустить роковой ошибки, не допустить кровопролития. Однако среди ночи с одиннадцатого этажа института «Аз-гипрозем» раздалась пулеметная очередь — у нас погибло сразу три солдата. И тут началось! До самого рассвета продолжался непрерывный (именно непрерывный) взаимный обстрел. Я еще подумал: «Как в Сталинграде». В три часа ночи я отправился в медпункт проверить, какая там обстановка. Пройти было непросто — все пространство простреливалось. Но добрались без происшествий. Оказалось, что медпункт был уже забит нашими ранеными и пострадавшими оппозиционерами. Наши воины, рискуя жизнью, выползали за границы военного городка и затаскивали к себе раненых «оппозиционеров», так сказать «противника», а потом уносили их в медпункт. Это было очень благородно. Поговорив с врачами, мы решили, что они срочно оборудуют под лазарет соседнее помещение, а пока установят дополнительные койки вдоль коридора, благо он был довольно широким.

Вернувшись на свой «командный пункт», а это был кабинет командира дивизии, — я узнал, что не могут разыскать полковника Антонова. Вначале я не на шутку забеспокоился. Когда же мне сказали, что его кто-то видел в одной из казарм, тревога рассеялась, но я все же организовал прямой контакт с начальником штаба дивизии и приказал ему управлять частями нашего гарнизона, поскольку у него была прямая связь со всеми «группировками» и с каждым КПП. Мы располагались на втором этаже двухэтажного здания штаба дивизии. На первом этаже и на чердаке находились боевые подразделения, а личный состав штаба дивизии располагался в прекрасном подвале этого здания. Все было под боком. Однако беспокойство не покидало. Дело в том, что в здании штаба дивизии, как и в клубе этого военного городка, было полно «беженцев». Здесь нашли укрытие люди из ближайших жилых домов, в основном старики, женщины и дети — русские и армяне. То, что сюда прибежали армяне, было понятно: 13 января в Баку прошли погромы и резня армян, их выбрасывали из окон и с балконов верхних этажей. Но почему прибежали русские, было непонятно, их никто не обижал (или я просто об этом не знал). В разговорах все говорили одно и то же — «Нам страшно».

Положение осложнилось, когда в военный городок перестала поступать вода. Естественно, прекратила функционировать и канализация. Возникла критическая ситуация.

Стало ясно: надо деблокировать городок. Мы хорошо подготовились к этой операции, и в одну из ночей внезапным ударом, проделав танковыми тягачами пролом в бетонном заборе, выпустили вначале маневренную группу с танками, а затем и главные силы дивизии. Танки в те дни использовались как тягачи для растаскивания баррикад на улицах города. Теперь же они устремились на аэродром, расчищая магистраль для вхождения в город десантников, «прозябавших» на аэродроме. Подразделения дивизии имели задачу — отогнать от городка экстремистов и очистить от завалов и машин въезды в военный городок. Это было выполнено блестяще. Такую оценку я даю потому, что не было ни одной жертвы. Экстремисты сопротивления не оказывали — одни разбежались, другие, побросав (спрятав) оружие, затесались среди зевак, наблюдая за действиями солдат, разбиравших завалы.

В наведении порядка нам поспособствовало введение 19 января 1990 года чрезвычайного положения в Баку — согласно Указа Президиума Верховного Совета СССР. На основании этого указа приказом коменданта особого района г. Баку генерал-лейтенантом В. С. Дубиняком в городе были введены особая структура управления (создано одиннадцать комендантских участков) и соответствующий режим, который определил ряд ограничений в жизни и деятельности населения. Запрещались собрания, митинги, шествия, демонстрации, забастовки; СМИ контролировались; запрещалось ношение оружия; с 23.00 до 6.00 закрывалось движение и т. д. Войскам и правоохранительным органам представлялось право контроля по многим вопросам.

Приказ коменданта на многих подействовал отрезвляюще. Но были и силы, которые продолжали раскачивать обстановку. По согласованию с руководством страны комендант города дал разрешение о проведении шествия в связи с похоронами погибших.

Хоронили более ста человек. Погибло же в столкновениях и чисто случайно от шальной пули около тридцати. Откуда же остальные? Руководители Народного фронта, желая накалить обстановку до предела, собрали в моргах города всех умерших в те дни и выдали их за погибших. Гнусно, но факт.

У Сальянских казарм, где произошло основное столкновение, погибло девять человек из числа тех, кто блокировал военный городок. Когда прекратилась стрельба, экстремисты собрали убитых и выложили их перед центральным КПП в один ряд — вот, мол, полюбуйтесь на свою «работу». Но у нас тоже погибло девять ребят и тридцать семь было ранено. Я приказал объявить об этом по громкоговорящей связи и потребовать всех убитых убрать и увезти в морг города. Вскоре это было выполнено.

Надо признать, что Народному фронту по причине слабой власти в Москве и в Баку удалось-таки спровоцировать беспорядки и, используя события в Нагорном Карабахе, подтолкнуть народ к выступлению на националистической почве. В результате погибли люди. А из организаторов никто не пострадал. Наиболее активные из них, например Панахов, выступили на митинге, который был организован на кладбище, и, естественно, во всем случившемся обвиняли власти. А потом многие из них и безнаказанно исчезли. Панахов убыл в Иран. Спрашивается, а почему же бездействовала наша служба государственной безопасности? Что стоит за этим — ее либерализм и дремучая беспечность или предательство? Или, может быть, нечто третье —- действие в одной упражке? Почему Панахову позволили исчезнуть? И кто ответит за невинно погибших?

К примеру, кто ответит за смерть тринадцатилетней школьницы Ларисы Мамедовой? Ее, как и всех, похоронили в парке имени Кирова. На могиле был выложен ее школьный фартучек и ранец. Кто ответит за ее смерть?

Некоторые представители Народного фронта вроде драматурга Юсифа Самед-оглы, наивно полагавшие, что правое крыло фронта, которое фактически играло решающую роль, все-таки поступит по справедливости и не допустит кровопролития, во время уже начавшихся событий бегали по баррикадам и уговаривали экстремистов не стрелять, разойтись. Они возмущались, когда в ходе чистки районов города были обнаружены огромные запасы оружия (десятки тысяч стволов), боеприпасов, военной полевой формы, радиостанции и другое военное имущество. Что толку с того, что тот же Юсиф Самед-оглы после событий заявлял: «Наша вина в том, что были слишком либеральны и не дали с самого начала отпора правым, не отмежевались от них». Когда погибли люди, можно говорить что угодно, но им уже не помочь.

Министр обороны Д. Т. Язов, оставив меня в Баку за себя, вместе с министром внутренних дел В. А. Бакатиным улетел в Москву. С ними уехал и заместитель министра обороны В. А. Ачалов, который фактически руководил действиями десантников.

Напряжение в городе и по всему Азербайджану несколько спало. Стрельбы уже не было. Но еще всюду клубились грозовые тучи, морально-психологическая обстановка еще была накалена. Чтобы разрядить ее, нужны были дополнительные меры. Они, эти меры, принимались в первую очередь народными депутатами СССР. Особо я хочу выделить Валентину Ивановну Матвиенко. Как депутат, она вникала во все проблемы, постоянно моталась по учреждениям, предприятиям и различным общественным организациям. Горячо и убедительно выступала перед многими коллективами, делая все необходимое, чтобы стабилизировать обстановку. Многие мужики могли позавидовать ее кипучей энергии. К сожалению, мало у нас в то время было таких самоотверженных людей. Да и сейчас их не больше.

Встречи с народом Азербайджана

Через два дня после похорон в Баку, в которых приняли участие десятки, а может, и сотни тысяч горожан, я решил встретиться с коллективом одного из крупных предприятий города. Мои товарищи посоветовали поехать на завод имени лейтенанта Шмидта. Я согласился и позвонил директору завода Э. Г. Мусаеву.

— Уважаемый Эяан Гусейнович, я считаю, что коллектив вашего завода, как и многие другие коллективы горонуждается в разъяснении сложившейся ситуации. Нельзя слушать только одну сторону — в данном случае только Народный фронт Азербайджана. Надо выслушать и тех кто выступал против действий этого фронта. Поэтому я прошу вас организовать мою встречу с коллективом завода. Желательно завтра или в крайнем случае послезавтра. Как вы на это смотрите? В ответ в трубке молчание.

— Вы слышите меня?

— Да, слышу хорошо, но это так неожиданно... и рискованно... Мне надо подумать, посоветоваться. Я вам часа через два-три позвоню.

Звонок последовал через час. Директор предложил встретиться с ним и председателем профсоюза Т. О. Тагиевым сегодня в любое время. Я сказал, что готов к встрече прямо сейчас. Можно выезжать. Отдав распоряжение о встрече гостей, я прикинул вопросы, которые надо было бы решить с ними. Буквально через 30 минут у меня в кабинете уже сидели директор завода и председатель профкома. Они предложили не собирать весь коллектив завода (для этого надо организовывать митинг на площади), а пригласить в клуб человек пятьсот из актива: администрацию завода, инженерно-технический состав и авторитетных рабочих, имеющих большой стаж работы. С таким составом можно поговорить «по душам», ответить на многочисленные вопросы. Актив, по их мнению, играет решающее значение в формировании общественного мнения — фактически коллектив завода находится в полной зависимости от него и будет действовать так, как решит этот актив.

Мы договорились о встрече с коллективом на середину следующего дня — завод не работал, объявлена забастовка, так что требовалось время на оповещение.

В назначенное время я приехал на завод. Кроме знакомых мне директора и председателя профсоюза, я увидел там главного инженера М. X. Балогланова, секретаря парткома Р. Д. Джаббарова и других руководителей. Народ уже был в зале. Мы предварительно еще раз обговорили поря-Док проведения встречи, после чего пошли в зал. От руководства завода было семь человек. Момент был ответственный — от исхода встречи зависело дальнейшее поведение всего коллектива завода, а от его реакции поведение большинства предприятий города.

Зал встретил нас напряженной тишиной. Директор усадил меня за столом президиума рядом с собой и открыл нашу встречу. Он сказал, что она организована по моей инициативе (это было очень важное заявление, и я, конечно, был благодарен ему), ибо, по моему мнению, не все знают причины постигшей Азербайджан беды, поэтому надо во время встречи все прояснить. Затем он дал слово председателю профсоюза, который, как я узнал, пользовался в коллективе большим авторитетом. Однако его десятиминутная речь была в основном нейтральной, хотя он густо пересыпал ее такими словами, как «насилие», «беспредел», «чрезвычайщина», «гибель невинных людей» и т. п.

Потом предоставили слово мне. Естественно, я был в военной форме. «Чтобы нам лучше узнать друг друга, я расскажу немного о себе», — сказал я. А потом кратко поведал, что я тоже южанин, с Кубани, о своем военном пути в годы Великой Отечественной войны, службе в Заполярье, Германии, Прикарпатском военном округе, Генштабе, о пребывании на фронтах, в том числе в Афганистане, и, наконец, о службе в Главкомате Сухопутных войск. Это заняло минут пять. Все слушали внимательно, не перебивали. Но когда я затронул «горячую» тему, стал говорить о случившемся — зал «задышал», зашевелился, послышались резкие выкрики.

Например, говоря о ситуации в стране, я подчеркнул, что руководство нашего государства, проводя в ходе перестройки демократические преобразования (я же не знал в то время, что Горбачев, прикрываясь такими фразами, фактически умышленно разваливал страну в угоду Западу), встретило сопротивление сил, которые хотели бы воспользоваться временными неудачами и перехватить власть. Такая обстановка сложилась и в Азербайджане — кое-кто из уголовных сил хотел бы встать у власти.

— Кто конкретно? — выкрикнули из зала.

— Панахов! — не сказал, а «выстрелил» я и попал в «десятку». Что тут началось! Зал буквально взвыл. Наиболее разгоряченные выскакивали к трибуне и кидались на меня, причем это были в основном молодые люди. Чувствовалось, что это люди Панахова. Их, конечно, оттесняли в зал. Я стоял на трибуне и спокойно ждал, когда все успокоятся. Директор тоже встал, но ничего не говорил, да и было видно, говорить что-либо просто бесполезно. Поэтому он тоже стоял и ждал. Наконец все потухло, только двое продолжали еще что-то громко выкрикивать. Поскольку директор и все остальные руководители все еще молчали, видимо опасаясь каких-либо обострений лично для себя, то я продолжил:

— Да, я еще раз подтверждаю, что Панахов, осужденный за уголовные преступления, был отпущен под честное слово и сейчас занялся политикой. Вместе с такими же, как он сам, решил свергнуть правительство Азербайджана, уничтожить его и взять власть в свои руки.

— Это ложь! — послышалось из зала.

— Вы можете сами убедиться в достоверности того, что я говорю, встретившись с каким-либо ответственным работником ЦК партии или правительства Азербайджана.

Лично я уже с ними беседовал и знаю все это. Панахов организовал выступления и столкновения, а следовательно, и кровопролитие, а затем проливал крокодиловы слезы на митинге во время похорон...

— Это неправда! Народ сам поднялся, у него кончилось терпение, — снова кто-то крикнул из зала.

— Отвечаю: ваша газета «Азадлыг» 18 января напечатала заявление правления Народного фронта Азербайджана.

В его преамбуле осуждаются погромы армянских квартир в Баку в ночь с 13 на 14 января и убийство армян, однако всю ответственность за это Народный фронт Азербайджа на возлагает на центральную власть. И далее говорится буквально следующее: союзная власть не обеспечивает суверенитета и территориальной целостности республики, не пресекает акты политической агрессии и террора со стороны армян, ведет политику экономического удушения Азербайджана, стремится Нагорный Карабах вывести из подчинения Азербайджана, содействует армянским сепаратистам, не выполняет своих обязанностей по охране конституционных прав двухсот тысяч азербайджанцев — беженцев из Армении. И в таком духе весь остальной текст. А возьмите листовки Народного фронта — ведь это же явное провоцирование столкновений! Разве все это имеет что-то общее со стабилизацией обстановки, гуманизмом и демократией, о чем так любят говорить лидеры Народного фронта? Ноборот, они и в первую очередь Панахов являются поджигателями столкновений и кровопролития, — говорил я, но из зала продолжали кричать свое:

— Панахов всегда с нами, мы ему верим!

— Нет, вы посмотрите на этого молодого человека, — указал я на того, кто встал со своего места и вступил со мной в полемику. — Он верит Панахову! А как же иначе?

Вы же его человек! Да простит вас Аллах в ваших заблуждениях. Он, Панахов, никогда с вами душой не был и не будет. Он использует народ как нструмент в своей борьбе против власти, подталкивает его к кровопролитию, а сам в стороне. И сейчас — где он? После выступления на похоронах ушел в Иран, на свои запасные позиции...

— Никто не докажет, что он в Иране! — послышался все тот же голос.

— А вы проверьте! Мы, например, проверили, и официальные органы доложили нам, что он в день похорон ушел в Иран. Известно даже название местечка, где он базируется. Денег он награбил много, так что может пожить и за рубежом. Но если для вас это ничего не значит, то скажите тогда: что же это за лидер, который толкает народ на танки, на пулеметы, а сам не имеет ни одной царапины? Наконец, что же это за мужчина, который прячется за женщинами и детьми? Это позорище, а не лидер!

Это возымело свое действие. Народ снова загудел, но на этот раз уже не против меня.

Встреча длилась часа четыре. И если вначале меня встретили в штыки, то когда я, уходя, пожелал коллективу всяческих успехов, а в первую очередь закончить забастовку и приступить к работе, то меня проводили аплодисментами.

Вот так бывает в жизни. Мы даже стали свидетелями, как администрация подписала небольшой документ, в котором коллектив давал обязательство через двое суток приступить к работе. И действительно, через два дня они разыскали меня по телефону (я уже был в Нахичевани — пробивал заторы на южном фасе железной дороги, который уже месяц был забит поездами) и радостно сообщили, что завод работает, с забастовкой покончено.

В связи с этими событиями в ночь с 24 на 25 января 1990 года состоялся Пленум ЦК Компартии Азербайджана. Пленум открыл второй секретарь ЦК Виктор Петрович Поляничко. Рассмотрели вопрос о политической обстановке в республике и путях выхода из кризисной ситуации. В прениях выступили 34 члена ЦК Компартии.

Пленум рассмотрел и организационный вопрос. За серьезные ошибки в работе, что привело к кризисной ситуации в республике, Везиров был отстранен от должности первого секретаря и члена бюро ЦК Компартии Азербайджана. На эту должность был избран Председатель Совета Министров республики А. Н. Муталибов (всего в списке было 4 кандидата). Кстати, кроме членов и кандидатов в члены ЦК, в работе пленума принимали участие и другие деятели республики, в том числе Председатель Президиума Верховного Совета Азербайджана Э. Кафарова.

На Пленуме выступили кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, председатель Совета Союза Верховного Совета СССР Евгений Максимович Примаков и секретарь ЦК КПСС Андрей Николаевич Гиренко.

Но 22 января 1990 года, т. е. еще до Пленума ЦК, в газете «Бакинский рабочий» было опубликовано Постановление Верховного Совета Азербайджанской ССР, подписанное Председателем Президиума Верховного Совета Э. Кафаровой, известной в Советском Союзе своими националистическими и сепаратистскими взглядами.

Обратите внимание, читатель, на стиль и суть этого Постановления, которое Кафаровой удалось протащить через Верховный Совет республики. Вот его фрагменты:

«Верховный Совет Азербайджанской ССР... выражая гнев и возмущение азербайджанского народа в связи с кровавой расправой над мирным населением столицы республики города Баку, учиненной войсками Министерства обороны СССР, Министерства внутренних дел СССР и Комитета государственной безопасности СССР (и ни слова о лидерах Народного фронта, организовавших это столкновение. — Автор), что привело к гибели и ранению многих сотен людей... постановляет:

1. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 19 января 1990 года о введении в Баку чрезвычайного положения считать агрессией против суверенной Азербайджанской ССР, а действия высших органов власти СССР и высших должностных лиц, распорядившихся о реализации этого Указа, приведшего к гибели и ранению сотен людей в г. Баку и его окрестностях, — преступлением против азербайджанского народа.

2. Ввиду того, что Указ Президиума Верховного Совета СССР от 19 января 1990 года... принят в нарушение пункта 14 статьи 119 Конституции СССР и без согласования с высшими органами власти Азербайджанской ССР, на основании статьи 6 Конституционного закона Азербайджанской ССР о суверенитете исполнение этого Указа приостановить повсеместно, за исключением Нагорно-Карабахской автономной области...

3. Потребовать немедленной отмены Указа Президиума Верховного Совета СССР...

4. Создать депутатскую комиссию... для выявления непосредственных организаторов, виновных в кровавой расправе...

5. Принять обращение к Верховным Советам союзных республик, правительствам всех демократических стран мира с призывом осудить...»

И так далее в том же духе.

А вот что говорили по этому поводу участники Пленума ЦК Компартии Азербайджана. К примеру, первый секретарь Куткашенского райкома Рамиз Ахмедов сказал: «...Не знаю как в других районах и как в Баку, но у нас в отдаленном районе в Народном фронте находятся люди, которые никогда не работали, никогда не приносили пользы ни Советской власти, ни своей семье, ни обществу. Им нужен не политический диалог — нужна власть. Компартия — самое большое для этого препятствие, и они делают все, чтобы ее уничтожить. Если азербайджанская партийная организация не будет предпринимать конкретные меры, через неделю в ряде районов не останется ни одного партбилета».

Да, на пути к захвату Народным фронтом власти в Азербайджане стояла Компартия. Именно ее надо было уничтожить, о чем откровенно говорил и Панахов. А националистические выпады против армян были всего лишь прикрытием. Кафарова прекрасно все это понимала. И она не просто была на стороне Народного фронта, а находилась в его рядах.

Вот так сепаратисты и националисты раскачивали союзный корабль, их действия и вылазки становились все более дерзкими и наглыми. Да и Горбачев своим бездействием ослабил государство до предела, поэтому на необходимость подчинения центру в Республиках смотрели скептически. Ситуация в стране складывалась настолько тревожной, что с середины 1989 года депутаты начали работать над проектом Закона СССР «О правовом режиме чрезвычайного положения». Уже тогда причин для этого было предостаточно. Стоило вспомнить тбилисские события, потом в Сумгаите, Нагорном Карабахе... Закон был принят в апреле 1990 года.

Заговорили о необходимости союзного закона «О порядке выхода республик из СССР». К этому подтолкнули события в Прибалтике, и в первую очередь в Литве. Там в роли Народного фронта выступал фактически антинародный «Саюдис», действовавший по указке ЦРУ США. Кстати, ЦРУ опиралось на «Саюдис» уверенно — его сотрудники «трудились» у главы республики Ландсбергиса в ранге его советников и помощников, введенных в штат. Кстати, на Народный фронт Азербайджана тоже влияло ЦРУ и помогало еще через «Саюдис».

Горбачев и Яковлев еще задолго до Первого съезда народных депутатов СССР до того раскачали страну, что Латвия, Литва и Эстония еще в 1988-м, и особенно в начале 1989 года, уже поговаривали о выходе из состава СССР. А Первый съезд народных депутатов фактически начался с выступлений их депутатов, которые требовали выхода. Конституция такой шаг предусматривала (это была ошибка, допущенная еще при образовании СССР), но нужна была четкая процедура этих действий. Требовался закон. И президент СССР 3 апреля 1990 года подписал его. Он получил название «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР», ему был присвоен номер 1409-1.

Закон предусматривал все моменты, детали и проблемы, которые должны быть разрешены в период подготовки республики к выходу из СССР. При этом в статье 9-й закона было записано, что съезд народных депутатов СССР устанавливает переходный период, не превышающий пяти лет, в течение которого должны быть решены все вопросы, возникающие в связи с выходом республики из СССР. Конечно, этот срок может быть и меньше, но, очевидно, должен исчисляться годами, а не месяцами и тем более не днями. А как у нас на практике было решено с выходом из Союза республик Прибалтики? Горбачев, в нарушение этого закона, никому не докладывая и не создавая никаких комиссий, подписал все документы и в течение трех дней в сентябре 1991 года выключил Латвию, Литву и Эстонию из состава СССР.

Это ли не преступление?

А сколько нам, военным, вместе с сотрудниками КГБ СССР пришлось приложить усилий еще весной 1990 года, чтоб хоть какой-то элементарный порядок был соблюден в Вильнюсе и других городах Литвы по выполнению существующей Конституции. Однако, опасаясь того, что мы перейдем к более решительным действиям в этой области, Яковлев надавил на Язова и Дмитрий Тимофеевич дал мне команду, чтобы я возвращался в Москву.

О кризисе в Персидском заливе

Вспоминая годы, предшествовавшие трагедии, которая свершилась в августе 1991 года, хочу рассказать еще об одном событии — о кризисе в Персидском заливе. Попутно расскажу и о проведенном в 1990 году учении на базе Одесского военного округа: и упомянутый кризис, и учение, на мой взгляд, тоже имели отношение ко всему тому, что произошло у нас в приснопамятном 91-м году. Отношение это косвенное, но значительное.

Итак, о войне в Персидском заливе.

В начале августа 1990 года Ирак ввел свои войска на территорию соседнего Кувейта и объявил об аннексии этого государства. Народу Ирака настойчиво внушалось, что Кувейт исторически является частью Ирака, поэтому он и был объявлен 19-й провинцией.

Буквально в эти же дни Совет Безопасности ООН принял резолюцию, в которой отмечает незаконность действий Ирака и требует прекратить агрессию, вывести его войска и подвергнуть Ирак экономическим санкциям.

Однако Ирак не подчинился требованиям ООН.

Буквально через несколько часов после ввода иракских войск в Кувейт руководство США приняло решение о применении своих вооруженных сил для защиты от агрессора других государств этого региона, в частности Саудовской Аравии, а также в целях военного обеспечения экономических санкций против Ирака, т. е. фактически объявлена блокада Ирака.

Чем объясняется такая молниеносная операция США? Дело в том, что в нефтяные промыслы в Кувейте вложен личный капитал президента Буша и его родни. Естественно, этот факт не афишировался. Зато в средствах массовой информации США был дан зеленый свет обличению агрессии Ирака и материалам, призывающим экстренно пресечь ее.

Надо отметить, что к тому времени, после окончания «странной войны» с Ираном, Ирак сильно ослаб, общее экономическое его положение значительно ухудшилось. Только ближайшим соседям по Аравийскому полуострову Ирак задолжал 35 млрд. долларов США (из них около 12 млрд. долларов США должен был Кувейту).

Кувейт был большим соблазном для С. Хусейна — маленькая, но исключительно богатая страна, вооруженных сил фактически не имеет, расположена рядом, раздавить ее не представляло никакого труда. С захватом Кувейта сразу решались несколько актуальных проблем: можно было значительно улучшить экономическое положение Ирака, погасить долги, реабилитировать себя за неудачу в войне с Ираном и, наконец, ослабить внутреннюю оппозицию.

Однако этим грезам не суждено было сбыться.

США, используя решение Совета Безопасности ООН, мобилизовали все страны, входящие в НАТО, и еще столько же (всего 34 страны), объединив против Ирака многонациональные силы. Это была первая после Второй мировой войны столь мощная коалиция, причем созданная в условиях самороспуска Варшавского Договора. И это говорило о многом.

Во-первых, США этой коалицией демонстрировали свои возможности и способности мобилизовать силы (страны) фактически под своим флагом (формально под флагом ООН) с различной идеологией, религией и международными взглядами.

Во-вторых, США демонстрируют миру свою (именно свою) способность управлять вооруженными силами этих стран, следовательно, доминировать над этими странами.

В-третьих, создавая такую коалицию, США создают прецедент, который дает им право и в будущем поступать аналогично, но уже по упрощенной схеме (т. е. без ООН). Что и произошло в отношении Югославии в 1999 году.

В-четвертых, использовать еще раз удобный случай и «подмочить» авторитет Советского Союза, который связан с Ираком различными обязательствами.

В-пятых, в принципе Соединенным Штатам надо было утвердиться в глазах мира, показать, кто фактически хозяин на планете.

Главную силу в этом конфликте представляли США: личного состава — 527 тысяч, танков — 2744, БТР — 2000, самолетов — 1700, вертолетов — 1500, артиллерии — 1900, кораблей — 85.

Другие страны выглядели значительно скромнее. Но Англия, Франция, Саудовская Аравия, Египет и Сирия направили от 20 до 67 тысяч человек (плюс Англия, Франция и Сирия еще и боевую технику), остальные практически только обозначили свое присутствие в пределах от 500 до 1000 человек. А Греция вообще направила всего 200 человек. Одиннадцать же из 34 стран, осудивших Ирак и давших согласие быть в коалиции, вообще не направили свои войска в район Персидского залива.

Следует заметить, что вопрос участия в этом конфликте в ряде даже стран НАТО приобрел острый характер. Так, во Франции министр обороны Шевенман категорически выступил против участия вооруженных сил Франции в военном конфликте. Поэтому президент Миттеран еще 17 октября 1990 года в своем выступлении высказывал сомнение относительно участия его страны в военной операции в заливе. Но позже его все-таки убедили и он дал согласие, на что Шевенман демонстративно ответил своей отставкой.

Резолюция Совета Безопасности ООН № 678 от 16 ноября 1990 года обязывала Ирак до 15 января 1991 года вывести свои войска из Кувейта. Командование многонациональных сил также объявило, что если Ирак к установленному сроку свои войска не выведет, то 15 января объявляется первым днем боевых действий.

Обстановка обострялась. Однако Ирак свои войска из Кувейта не вывел. Объединенное командование, которым руководят американские генералы, 15 января вместо нанесения ударов объявляет, что войска объединенных сил будут готовы начать боевые действия только в конце января. Это было обманное заявление, рассчитанное на притупление бдительности Ирака. И американцы достигли своей цели: командование Ирака было дезориентировано. Политическое и военное руководство Ирака несколько расслабилось. Притупилась бдительность и при несении боевого дежурства. Поэтому, когда ночью 17 января начались массовые удары по Ираку, они стали полной неожиданностью.

Но нас, наблюдавших со стороны за развитием событий, еще больше поражало то, что на протяжении более полугода американцы и их сателлиты возили к заливу свои войска и свободно сосредотачивались там, не подвергаясь никакой опасности. Как на учебном полигоне. Даже не предпринимались меры по защите от обстрела противника, тем более по отражению удара, если вдруг Ирак вздумает перейти в наступление. Полнейшая беспечность. Из информации, передававшейся по телевидению, можно было сделать вывод, что сосредоточивается не войско, а туристы: жили в палатках, никакой службы, «порядок» — как на ярмарке.

Вот почему американцы бежали, бросая всё, когда одна из иракских бригад нанесла удар. Только одна бригада — и все побежали. До сих пор этот эпизод почему-то замалчивается. А ведь иракская бригада за полтора-два часа продвинулась на 15 километров. И если бы командование не остановило ее, то еще неизвестно, чем бы все это кончилось для американцев.

Резонно напомнить, что Ирак имел в своей группировке 43 полнокровных дивизии и 25 отдельных бригад. Это была действительно мощь. Да и вообще соотношение сил Ирака и многонациональных сил (т. е. НАТО и др.) было следующим: по личному составу — 1,2:1; по танкам— 1:1; по артиллерии — 2:1; по боевым самолетам — 1:2,8. Таким образом, соотношение было приблизительно равным, по артиллерии преимущество оставалось за Ираком, а по авиации — за США. Лишь по боевым вертолетам и кораблям абсолютное превосходство было у американцев.

Но в этих условиях у Ирака вырисовывались два прекрасных варианта действий, о которых я говорил Горбачеву на учениях в Одесском военном округе (о них расскажу позже), в расчете, что это каким-то образом будет доведено до С. Хусейна.

Первый вариант. Допустив сосредоточение многонациональных сил противника приблизительно на 50—60 процентов, после мощной артиллерийской подготовки Ирак должен нанести удар силами 15—20 дивизий и в течение недели полностью разгромить американцев и их сателлитов. Одновременно предъявить ультиматум Саудовской Аравии и другим соседям о недопустимости базирования самолетов и вертолетов НАТО на их аэродромах. Это, конечно, был дерзкий план, но вполне выполнимый. И мир был бы потрясен. А для США это был бы второй Перл-Харбор. Но этот вариант имел и свои теневые стороны — нарушалась резолюция ООН. Кроме того, НАТО и в первую очередь США подтянули бы сюда весь свой флот и проводили бы удары палубной авиацией плюс удары дальней авиации до тех пор, пока Ирак не поднял бы руки. Но этого могло и не случиться, если бы наша дипломатия и дипломатия союзных нам стран хорошо поработали и погасили этот пожар.

Однако шрам поражения никуда не спрячешь. Это не состоялось. Хотя президент С. Хусейн в своих выступлениях и обещал провести сражения.

Второй вариант более спокойный, но тоже мог хорошо проучить американцев. Суть его в следующем. Накануне завершения сосредоточения войск многонациональных сил (это в конце декабря 1990 года) Ирак должен был внезапно, в течение одних-двух суток, вывести свои войска с территории Кувейта в границы своего государства и объя-,ить, что резолюция ООН выполнена. Тогда США, НАТО присоединившиеся к ним союзники остались бы «с но-сом»: затрачено огромное количество денег, различных ма-териальных средств (плюс потери от различных аварий) — и вдруг все лопнуло.

Это был хороший глубокий шаг. Однако ни первым, ни вторым вариантом Ирак не воспользовался. Но самое удивительное, что армия Ирака совершенно не оказала никакого сопротивления. Поэтому США и их сателлиты расстреливали с воздуха и моря и группировку войск Ирака, и его мирные города, как на полигоне.

С позиции справедливых оценок это была не война в обычном ее понимании, а настоящая бойня. Бесспорно, постоянно усложнявшаяся политическая обстановка вокруг Ирака накладывала отпечаток на решения его командования. Возможно, этим и объясняется его странная пассивность. В то же время важно отметить, что, несмотря на угодническую позицию Горбачева — Яковлева в отношении США, наша общественность все-таки не позволила им переметнуться на сторону США. В верхних эшелонах власти СССР еще что-то оставалось от достоинства великой страны. А вот США удалось обеспечить политическое единство многих стран мира с их позицией.

Проведение командно-штабных учений

Несколько штрихов об учениях, которые мы провели летом 1990 года на базе Одесского военного округа с привлечением сил Черноморского флота, а также военно-воздушных и воздушно-десантных войск.

Как-то звонит мне Сергей Федорович Ахромеев (он к этому времени был у президента СССР помощником по военным вопросам) и говорит:

— В планах Генерального штаба значится проведение командно-штабных учений с обозначенными войсками в Одесском военном округе. У вас какие взгляды на эти учения?

— Да, действительно, через месяц такие учения должны быть проведены. Для этого привлекается оперативная группа от Черноморского флота. План проведения учений фактически уже готов.

— А как вы смотрите, если на них пригласить Горбачева?

— В принципе положительно. Это будет полезно и для войск, и для Горбачева. Но в план учений надо вносить изменения. Видно, надо проводить учения с войсками и двусторонние. Плюс включить силы флота и воздушно-десантные войска в достаточном количестве.

Сергей Федорович сказал, что подумает. А уже на следующий день меня вызвал министр обороны и сказал, что надо капитально готовить войсковые учения на базе Одесского военного округа — будет приглашен президент. Я понял, что у министра уже состоялся разговор с Ахроме-евым. Дмитрий Тимофеевич Язов также сообщил, что подготовка и проведение учений возлагаются на меня. Расчет необходимых сил от воздушно-десантных войск, ВВС и флота надо доложить через два дня.

Я уточнил сроки готовности и приступил к действиям. Проведя рекогносцировку полигона, расположенного неподалеку от Одессы, а также Широколанского полигона, пришел к выводу, что учения можно провести интересно, с привлечением всех видов Вооруженных Сил (естественно, кроме РВСН) и родов войск. Но для этого необходимо принять принципиальное решение: будем ли мы проводить учения по всем правилам, т. е. со всеми неожиданными ходами, которые будут представлены в соответствии с решением соответствующих командующих и командиров, или же учения будут проводиться с «открытыми картами», т. е. когда все хода заранее известны (а кое-что и отработано, и натренировано) и командованию сторон не приходится ломать голову над решением — оно уже вписано в план проведения учений. Второй вариант применялся обычно на показных занятиях, когда, например, проводятся сборы офицерского состава и надо действиями войск обеих сторон наглядно продемонстрировать некоторые способы решения тактических и оперативных задач.

Вот и сейчас решено было провести учения именно таким методом, т. е. с открытыми картами, чтобы Верховному Главнокомандующему, который совершенно не имел никакой военной подготовки (в отличие почти от всех американских президентов, да и наших генсеков — Хрущев и Брежнев воевали в регулярной армии, Андропов — воевал в партизанских), наглядно показать, как в бою и в ходе операции действуют Сухопутные войска, ВВС, воздушно-десантные войска, силы Военно-Морского Флота.

Общий замысел учений состоял в следующем.

Действия происходят уже в ходе войны на юге европейской части страны, на приморском направлении. «Восточные» обороняются, «западные» наступают.

Войска «восточных» стоят на одесско-николаевском направлении и совершенствуют свою оборону, сосредоточивая основные усилия на удержании портов. Создается надежная система огня, проводятся в больших масштабах инженерные работы. Войска получают пополнение личного состава, вооружение, боевую технику и подвозят необходимые запасы. Оборона создана глубокоэшелонирован-ная и активная, с сильными вторыми эшелонами и резервами.

Войска «западных», форсировав Днестр, вышли к Одессе, но с ходу овладеть ею не удалось. Проводя перегруппировку и подтягивая свои резервы и запасы, «западные» намерены возобновить свое наступление и, обходя Одессу севера, блокировать ее.

Нанося главный удар на Николаев, войска «западных» высаживают морской (силой бригады морской пехоты) и воздушный (десантно-штурмовую бригаду) десанты восточнее Одессы, а также выбрасывают парашютный десант (силой воздушно-десантной дивизии) западнее Николаева и, с ходу форсировав Южный Буг, овладевают Николаевом и Херсоном с выходом к устью Днепра.

Большую помощь в подготовке учений мне оказали: Главное командование Военно-Морского Флота и командование Черноморского флота; Главное командование Военно-Воздушных Сил; командование Воздушно-Десантных войск и их куратор генерал-полковник В. А. Ачалов; начальники родов войск и служб — маршал артиллерии В. Михалкин, генерал-полковник Ю. Чесноков, генерал-полковник В. Кузнецов, генерал-полковник В. Петров, генерал-полковник А. Галкин, генерал-полковник В. Попов. Хочу отметить самоотверженный труд командования и штаба Одесского военного округа, лично командующего генерал-полковника И. Морозова и начальника штаба округа генерал-лейтенанта А. Сергеева. Они не только хорошо подготовили войска округа к действиям, но и все учебные места: смотровые вышки (приглашались, кроме президента, представители ряда военных округов европейской части СССР), система управления, дороги, транспорт, материальное обеспечение участвующих в учении и приглашенных, смотровые площадки современного вооружения и боевой техники, вертолетные площадки и места стоянки автомобилей и т. д.

И особо отмечаю личный вклад главкома ВМФ адмирала флота Чернавина, который вместе с адмиралом Хро-нопуло отлично подготовил силы Черноморского флота к сложным, разносторонним действиям по обеспечению высадки морского десанта и действиям его во время захвата плацдарма.

Утром в установленное время Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами Советского Союза М. Горбачев прилетел в Одессу, где пересел на вертолет, который доставил его и сопровождающих лиц — министра обороны Д. Язова, помощника президента по военным вопроса С. Ахромеева, руководство Украины: Л. Кравчука и С. Гиренко, а также первых секретарей Одесского и Николаевского обкомов партии — в район учений. Я их встретил вместе с другими главнокомандующими видов Вооруженных Сил, привел на специальную площадку, где по наглядным схемам и картам сделал сообщение о предстоящем учении. Затем мы все поднялись на смотровую вышку. Уже на местности и на море я еще раз сориентировал всех присутствующих, и учение началось.

Наша смотровая вышка располагалась в центре обороняющихся войск, ближе к переднему краю, который проходил по берегу моря. Отсюда побережье хорошо просматривалось — на многие километры и в глубину. Место расположения смотровой вышки было выбрано удачно: отсюда можно было вести наблюдение за высадкой морского десанта наступающих, а также за противодействием войск, обороняющих берег.

Дав общую ориентацию о том, что главные силы с рассветом после авиационной и артиллерийской подготовки начали наступление севернее Одессы, я обратил внимание на то, что по плану операции сейчас должны быть высажены морской и вертолетный десанты. Началась интенсивная обработка авиацией «западных» обороняющихся войск. Под прикрытием авиации выдвинулась группировка кораблей огневой поддержки, которая тоже открыла интенсивный артиллерийский огонь по целям на берегу, стремясь подавить оборону и обеспечить высадку морского десанта.

Погода выдалась хорошая. Поэтому все действия на суше, на море и в воздухе наблюдались прекрасно. Морской десант высаживался после гарантированной огневой обработки берега с целью подавить огневые точки, а также проделать проходы в линию взрывных заграждений в море и на берегу. В первой «волне» десанта на кораблях на воз-душной подушке высадилась группа захвата морского десанта. В последующих «волнах» (вначале на малых, затем на средних десантных кораблях) высаживались главные силы десанта.

Одновременно в ближайшей глубине, в трех километрах от берега, высаживался вертолетный десант. Оба десанта должны были соединиться и создать благоприятные условия для развития наступления на направлении главного удара.

Войска и силы флота действовали умело. Части обороняющихся и наступающих демонстрировали высокую подготовку. Я комментировал эти действия, поясняя, почему именно они так действуют. Горбачев никаких вопросов не задавал, хотя поводов к ним было много. То ли он своими вопросами боялся показать себя далеко не Верховным Главнокомандующим (да мы его фактически и не считали таковым, он лишь числился им, формально...), то ли его мысли витали где-то в другом мире, бог весть. Вопросы задавали другие товарищи. Используя небольшие паузы, я все-таки старался «популярно разъяснить» Горбачеву (отвлекаясь от учений) состояние Вооруженных Сил, особенно Сухопутных войск, выделяя проблемы вывода наших войск из Восточной Европы, — это была для нас беда.

Анализируя ситуацию, которая сложилась в то время в Персидском заливе, я как раз и сообщил ему о возможных вариантах действий командования армии Ирака. Раскрыл цели США и личные интересы Буша, подчеркнув, что создали коалицию и управляют ею не ООН, а США. Показал ему последствия, которые в итоге ожидает мир: это укрепление лидирующего положения Соединенных Штатов, противовесом которым Советский Союз уже может и не быть...

Меня поражало молчаливое согласие или несогласие Горбачева с тем, что я говорил. Вместо того, чтобы посоветоваться по некоторым вопросам (особенно по Ираку) с лицами, которые его окружали, — он молчал или ронял отдельные, ничего не значащие реплики.

Учения продолжались. Мы вертолетами перелетели на Широколанский полигон (ближе к Николаеву). Там выбрасывался крупный парашютный десант воздушно-десантных войск. Руководил десантированием герой Афганистана Герой Советского Союза генерал-майор Востротин. Видно, как и действия на побережье, это десантирование произвело на всех впечатление. Приземлившись, десантники быстро приводили свои боевые десантные машины в боевое положение и разъезжались подразделениями на рубежи, которые они обязаны были захватить и оборонять до подхода главных сил фронта.

В течение часа мы показали Горбачеву всю основную боевую технику и вооружение, которыми были оснащены наши войска. Это тоже впечатляло, Думаю, всё, что ему представили — и учение, и технику, — он видел впервые, да и где ему было прежде все это видеть? Когда сидел в Ставрополе, в состав Военного совета Северо-Кавказского военного округа не входил, а на территории края солидных войск не было, следовательно, и крупных учений никто не проводил. Когда же его перевели в Москву, то он стал еще дальше от Вооруженных Сил, так как ему, секретарю ЦК, поручили сельское хозяйство (кстати, он в этой области ничего не сделал и был так же далек от сельского хозяйства, как и от Вооруженных Сил).

После осмотра боевой техники и вооружения мы поехали на следующую смотровую вышку, с которой наблюдали действия танковых частей, обороняющихся против парашютного десанта «западных». Мы видели, как огромное количество танков, боевых машин пехоты и бронетранспортеров с мотострелками на большой скорости в предбоевых порядках сблизились с десантом. Затем, прикрываясь всхолмленной местностью, развернулись в боевой порядок и начали атаку десантников, ведя огонь на ходу и захлестывая их подразделения своими флангами. Одновременно обороняющиеся наносили по десанту удар своей штурмовой и бомбардировочной авиацией. Вскоре над полем боя завязались воздушные бои «восточных» и «западных». Наконец, ударная авиация и боевые вертолеты наступающих тоже прорвались в район боевых действий и начали «обрабатывать» атакующие танки и пехоту, содействуя своему десанту.

Бой развивался динамично и захватывающе.

К концу дня мы добрались на вертолетах в военный городок Широколанского учебного центра, где пообедали (хоть и поздновато). Там же Горбачев выступил перед офицерами — участниками учений и приглашенными из других военных округов. Сфотографировались на память, и Горбачев с министром обороны Д. Язовым, С. Ахромее-вым и другими товарищами улетели на вертолете в Николаев, а оттуда — в Москву.

На завершающем этапе произошли любопытные эпизоды. Например, за обедом (на обеде у Горбачева были сопровождающие его лица и мы, главнокомандующие видами Вооруженных Сил, всего 9 человек) Горбачев говорил обо всем, но только не о Вооруженных Силах и даже не о только что увиденном учении. Он вспомнил о своей знаменитой антиалкогольной кампании (может, потому что за обедом на столе не было спиртных напитков). Сказал буквально следующее: «Вот уже прошло два или три года, как мы прекратили борьбу с алкоголизмом. А я вам скажу, линия все-таки у нас была правильной. Просто нам не хватило духа довести дело до конца». Мы все смотрели на него и поражались его убогому мышлению — ведь государству из-за его прихоти был нанесен ущерб более чем в 60 млрд. рублей еще тех денег, когда один доллар стоил около 70 наших копеек. Были остановлены заводы и новейшие линии по производству винно-водочных изделий, вырублены виноградники. Вообще, действовали как дикари. И когда все это было разрушено, тут же, опомнившись, начали постепенно все восстанавливать, понимая, что так поступить могли только идиоты. И вот сейчас автор этой идеи опять высказался... Возможно, это было не тупое непонимание, а попытка как-то оправдать себя в глазах присутствующих за прошлое деяние — мол, там все-таки была перспектива и зря, что мы отказались...

Вторым памятным моментом было его выступление перед офицерами — участниками учений и приглашенными офицерами из других военных округов. Для этого в учениях была сделана оперативная пауза именно для этой встречи. Естественно, его, Горбачева, выступление было написано Сергеем Федоровичем Ахромеевым. Мы еще в Москве с ним оговорили, какую часть учений Горбачев сможет увидеть в первый день, и уже тогда сделали некоторые общие выводы по этим действиям. Я также просил Сергея Федоровича включить в выступление еще два вопроса: о бедственном положении войск, выводимых из Восточной Европы и Монголии, а также о событиях в Персидском заливе и нашем к этому отношении. Ахромеев сказал, что он имеет это в виду и располагает достаточными данными. Естественно мы были спокойны: доклад Горбачева находился в надежных руках. Однако когда Горбачев выступил, мы были разочарованы — ни одна из важнейших проблем не нашла достойного отражения в его речи, не была четко и ясно раскрыта. Конечно, С. Ахромеев был ни при чем. Он-то написал (и я в этом уверен) все то, что нужно. Но потом этот документ, несомненно по указанию Горбачева, прошел через другие руки и приобрел вот такое содержание. Однако при всем этом из уст Верховного Главнокомандующего все-таки прозвучали и такие слова: «Несмотря на потепление в мире, нашей стране, конечно, нужны Вооруженные Силы, оснащенные первоклассным вооружением и способные отстоять интересы народа. Поэтому государство будет и впредь проявлять заботу об армии и флоте, обеспечивая их всем необходимым. И если в ходе вывода наших войск из Восточной Европы появились некоторые проблемы, то они носят временный характер...»

Вот и всё, что более-менее отвечало ожиданиям офицеров. Хотя надо знать, что сказанное Горбачевым ничего не имело общего с тем, что делалось конкретно в действительности.

И еще один пример, но это уже из положительной области. По окончании встречи с офицерами были сделаны групповые фотосъемки на память (в печати их почему-то не было). Затем Горбачев и его окружение плюс я с одним генералом отправились на вертолетную площадку, откуда Горбачев должен был вылетать в Николаев и далее на самолете в Москву. Группа как двигалась, так и вошла в вертолет, кроме нас с генералом — мы остановились мет-рах в пятидесяти от вертолета, чтобы было видно улетающим, что их провожают, и чтобы воздушный вихрь, поднимаемый вертолетным винтом, не создавал для нас особого дискомфорта. Когда все в вертолете разместились, эпипаж убрал трап-лестницу, закрыл входную дверь и начал запускать двигатель. Вдруг двигатель выключили. Мы с генералом в недоумении — может, неисправность? Еще большее удивление у нас вызвало то, что открылась дверь, поставили трап-лестницу, из вертолета вышел один Горбачев и направился к нам. Мы, естественно, двинулись навстречу. Со словами: «Я же забыл с вами попрощаться» — он пожал нам руки и отправился в вертолет. Конечно, этот шаг всеми и в первую очередь мной был оценен высоко. И скажу откровенно — такого от Горбачева мы не ожидали.

Итак, Горбачев побывал на учениях. Атмосферу военного дела он почувствовал. Одновременно услышал наши позиции и оценки событий в мире и у нас в стране, особенно состояния Вооруженных Сил. Меня «подмывало» напомнить ему, что он на Главном Военном совете СССР 18 октября 1989 года обещал встречаться с военными дважды в год, но ни разу не встретился. Однако я так и не решился на это, посчитав, что все-таки неэтично делать это в присутствии министра обороны. Ведь Д. Т. Язов нам, членам коллегии Минобороны, говорил, что постоянно напоминает об этом Горбачеву, но тот обычно говорит: нет времени. То есть дела в Вооруженных Силах, как и в стране в целом, ухудшались, а у него не было времени встретиться. Тогда между собой мы оценивали это как безответственность Горбачева. Но на самом-то деле он умышленно проводил курс, определенный Западом, и это выяснилось позже.

Таким образом, в годы, предшествовавшие августовским событиям 1991 года, тучи над нашей страной сгущались все больше и больше. Деструктивные силы внутри ее раскачивали союзный корабль, который уже начал давать трещины. Неподготовленность наших людей к такому повороту событий, их неспособность даже представить, что лидер страны может быть предателем, отсутствие у компетентных органов (в первую очередь у КГБ и Генеральной прокуратуры) необходимой бдительности и способности принять меры к любому гражданину СССР, вплоть до президента, если этого требуют интересы народа и государства, и предопределили нашу дальнейшую судьбу.

Развязка приближалась.