Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 6/Часть 9/Глава 3

Содержание

Глава III

Арест. Матросская тишина

Министерства обороны. Военный совет Сухопутных войск. Арест. Знакомство с тюрьмой. Первый допрос без адвоката. Главная цель тюремных порядков — максимальное угнетение личности. Смена камер — семь раз, и все новые лица. «Шмоны». Унизительные личные обыски. Тюремная больница. В. Н. Панчун. Визиты народных депутатов. Книга Афанасьева «Как выжить в советской тюрьме».

Утром 22 августа начальник Генерального штаба генерал армии М. А. Моисеев звонит мне и говорит, что у него в кабинете в 9.00 состоится заседание коллегии. Вслед за этим от дежурной службы я узнаю, что Д. Т. Язов и В. А. Крючков арестованы. Это было неожиданностью. Я предполагал, что их только освободят от занимаемых постов.

Приехав в Генштаб, я встретился с членами коллегии. Здороваясь со мной, некоторые опускали глаза или смотрел на меня с сочувствием. Пригласили в кабинет Моисеева. Там, кроме Михаила Алексеевича, был еще и Кочетов. Поздоровались.

Моисеев, открыв заседание, сразу объявил, что маршал Язов арестован и что временно исполнять обязанности министра обороны Верховный Главнокомандующий поручил ему, Моисееву. Затем добавил, что арестован также председатель КГБ Крючков. Далее он рассказал о сложившейся обстановке, акцентируя внимание на том, чтобы члены коллегии усилили влияние на подчиненные войска и силы флота и не допустили различного рода происшествий, а тем более неконституционных действий. После чего ответил на вопросы. Кто-то спросил: «Где, в какой тюрьме находится Язов?» Моисеев ответил неопределенно: «Где-то под Москвой».

Заседание проходило в течение часа. Закрывая коллегию, Михаил Алексеевич со всеми попрощался, а меня попросил задержаться.

— Валентин Иванович, Верховный Главнокомандующий отстранил вас от должности главнокомандующего.Кроме того, вам не надо никуда выезжать. Вы где живете, на квартире или на даче?

— Днем буду работать у себя, в Главном штабе, а вечером уеду на дачу.

— Очень важно, — подчеркнул Моисеев, — чтобы вы не изменили своего решения. Кто останется исполнять обязанности Главнокомандующего?

— Конечно, первый заместитель главкома генерал армии Бетехтин.

Я заверил врио министра обороны, что буду находиться именно по указанному адресу, и уже собирался было уходить. Хотя чувствовалось, что Михаил Алексеевич то ли еще хотел мне что-то сказать, то ли ждал от меня каких-то вопросов или просьб. Но мне всё было ясно, поэтому я распрощался и ушел. Вместе со мной вышел Константин Алексеевич Кочетов. Мы шли по длинному коридору, и он, сокрушаясь, говорил:

— Ну как же вас угораздило связаться с этими... Дожили до седых висков и не разглядели в них авантюристов?

Я с удивлением смотрел на генерала армии, первого заместителя министра обороны, и не верил своим ушам. Почему авнтюристы? Правильнее — слабаки, но шаг протеста ведь правильный! Другое дело, что не довели начатое До конца. С этим согласен.

— Хорошо, если суд учтет ваши заслуги, — продолжал Константин Алексеевич, — и даст лет пять-семь... А если больше? Это вообще трагедия...

Шагая по коридору, я продолжал удивляться моему собеседнику, но молчал. Молчал и думал: откуда у него такое «сострадание»? А ведь был когда-то у меня в Прикарпатском округе хорошим командиром дивизии! Зачем эти прогнозы? Что это — злорадство? Вопрос же очень деликатный. Ведь человеку в моем положении требуется утешение, а не холодный расчет по вариантам. Он почему-то совершенно не вспомнил, что я народный депутат, и прежде чем меня арестовать, у прокурора должна быть санкция Верховного Совета. А Верховный Совет согласно статусу депутата обязан вызвать меня и на свое заседание, в крайнем случае на заседание Президиума, заслушать и лишь потом разрешить или не разрешить прокурору меня арестовать.

Мы поравнялись с выходом на лестницу к лифту, я молча распрощался с генералом. Но пророк из него оказался никудышный, хотя офицер он был отменный. Я и сейчас его уважаю за хорошую службу. И он достойно был выдвинут на высокий пост первого заместителя министра обороны. Мог быть и министром обороны.

И все-таки самое главное во всем, что высказал мне генерал, было не сожаление о том, что я вроде, не подумав, «влип в историю», а то, что, мол, военные могли стоять в стороне от этих событий. «Моя хата с краю...» Но как можно быть в стороне офицеру, да еще народному депутату, когда страна летит в пропасть? Разве армия, являясь инструментом политики, может быть в стороне от политики? Такую точку зрения тогда навязывали обществу «демократы»! Надо покончить с этой неопределенностью в отношении роли и места армии в жизни страны. Да, она отвечает за независимость Отечества, обязана гарантированно защитить страну и ее народ от нападения извне. А если «пятая колонна» по причине попустительства соответствующих наших органов организовала силы разрушения у нас в стране? Как быть? И если тем более эти силы уже

начали открыто выступать, разваливая государство, а блюс-тители государственной безопасности бездействуют? Что делать?! Конечно, надо решительно вмешиваться и с врагом расправляться беспощадно.

Однако все должно быть четко и ясно проведено в законах, в Конституции, чего, к сожалению, у нас не было и нет. Отсюда и различные толкования.

Почему-то вспомнился генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Ярый монархист и один из главных организаторов контрреволюции, Корнилов по-своему любил Россию. Тяжелейшие испытания выпали на его долю. Служба в Туркестане. Участие в русско-японской войне. Военный атташе в Китае. Первая мировая война. Он командует корпусом, армией и фронтом. Затем — австрийский плен, побег. Опять война. В июле—августе 1917 года являлся Верховным главнокомандующим, поднял мятеж и двинул войска на Петроград с целью — спасти монархическую Россию. Действовал по своему убеждению, во имя Отечества. По приказу Керенского был арестован и решением Временного правительства заключен в тюрьму в городе Быхове. Бежал на Кубань. До апреля 1918 года возглавлял белогвардейскую Добровольческую армию. В боях под Краснодаром погиб.

Аналогий никаких не провожу. Но без внимания его «шрамы» тоже нельзя оставить. Особенно выпад Керенского.

Прибыв к себе в Главный штаб Сухопутных войск, я позвонил начальнику Главного штаба и сказал, что надо как можно быстрее собрать членов Военного совета в моем кабинете на экстренное заседание. Через полчаса все были в сборе. Лица грустные, взгляды потупленные — видно, уже все знают. Стараясь выдержать спокойный, ровный тон, я подробно рассказал, что произошло. Подчеркнул благородные цели ГКЧП и удивительное бездействие, которое в целом привело к трагедии. Сообщил, что Язов и Крючков арестованы, а" я отстранен от занимаемой должности. Сказал также, что исполняющим обязанности Главнокомандующего является генерал армии Бетехтин. Далее кратко прошелся по нашей совместной службе, по решенным и пока еще нерешенным задачам. Наконец, поблагодарил всех и пожелал всяческих успехов. Мы трогательно распрощались, и кабинет опустел. Однако опустошен был не только кабинет, но и душа. Сидя за столом заседаний, я думал о товарищах, с которыми пришлось работать.

Без сомнения, в составе главных командований других видов Вооруженных Сил тоже были достойные офицеры, но, не преувеличивая, скажу, что в составе нашего Военного совета были просто уникальные личности. О каждом из них можно говорить часами, как о легенде. Это высокоответственные, исключительно компетентные, очень трудолюбивые и беспредельно преданные народу и Отечеству офицеры. Они внесли в дело строительства и развития Сухопутных войск и Вооруженных Сил в целом исключительный вклад.

Добрые воспоминания у меня остались и о генералах, которые по различным причинам (в основном по возрасту) на определенном этапе оставили службу в Главкомате СВ и уволились. К ним, в частности, отношу генерал-полковников Павла Ивановича Баженова, Михаила Даниловича Попкова и Дмитрия Александровича Гринкевича.

Думал я также и о том, что ждет меня в ближайшее время.

Зная хорошо положение закона «О статусе народного депутата СССР», я понимал, что Горбачев допустил грубое нарушение закона, освободив меня от должности главкома.

В кабинет начали приходить поодиночке офицеры. Решили попрощаться. Некоторые откровенно плакали. Это меня тоже расстраивало. Не хочу перечислять этих генералов и полковников, но их оказалось много. Не выдержав, сказал одному из них: «У меня невольно складывается такое впечатление, что вы меня отправляете на тот свет...» А он неожиданно ответил: «Это значительно хуже!» Я даже не нашел чем ему возразить. Наконец вызвав помощника, я сказал ему, чтобы он объяснял всем товарищам, что у меня сейчас нет возможности с кем-то беседовать. Вызвав начальника канцелярии, передал ему все хранившиеся у меня в сейфе документы.

Позвонив домой, сказал жене, что с сегодняшнего вечера мы будем жить на даче. «Так что давай, езжай вперед, а я подъеду», — заключил я свой разговор.

— Ты что, уволился? — спросила Ольга Тихоновна.

— Почти...

— Ну, слава Богу! Даже не верится, что ты теперь вольный казак.

Ольга Тихоновна давно ждала того дня, когда я уволюсь, чтобы наконец заняться собою. На протяжении всей жизни я полностью отдавался службе. И проблемы, связанные с семьей, отодвигал на задний план. Частенько жена справедливо упрекала меня в том, что я мало уделяю внимания семье, детям. Я обещал: «Вот уволюсь — тогда все время отдам семье и близким». Но это увольнение все откладывалось, хотя внутренне я уже к нему готовился.

Расчистив сейф и перезвонив многим своим товарищам, я, не заезжая домой, отправился на дачу. Она входила в группу государственных дач, построенных в районе поселка Архангельское в начале 80-х годов. Мы, как и другие, арендовали домик, за что ежемесячно платили двести рублей. По тем временам большие деньги. Место, на мой взгляд, хорошее — лес, да и недалеко от Москвы. Поблизости расположен военный госпиталь, что в нашем возрасте имеет не последнее значение.

Арест

Уже смеркалось, когда я подъехал к даче. По дороге прогуливались маршал Василий Иванович Петров и генерал армии Александр Михайлович Майоров. Они жили по соседству и вечером всегда выходили на прогулку. И в этот раз — тоже. Я, конечно, подошел и поздоровался. Естественно, они попросили рассказать о происходящих событиях, что я и сделал. Они забросали меня вопросами.

— Это предательство, — заключил Василий Иванович, выслушав мой рассказ.

— Ну, я думаю, что все происходящее будет, конечно, Предметом разбирательства, — начал было я.

— Какого разбирательства? — перебил меня Александр Михайлович. — Кому оно нужно? Наоборот, постараются зарыть все...

В это время из дачи, где проживал маршал Олег Александрович Лосик, вышла молодая женщина. Она направилась к нам. Вид у нее был очень возбужденный, на лице — горе. Поравнявшись, сказала:

— Валентин Иванович, что же это такое — Дмитрия Тимофеевича арестовали...

— Я все-таки думаю, что это недоразумение и вскоре эти ошибки поправят, — сказал я.

— Какие ошибки?! Какое недоразумение?! Сейчас по телевидению сказали на весь мир, что Язов и Крючков арестованы, как изменники Родины, — сказала она и быстро пошла дальше.

Мы стояли, озадаченные. Василий Иванович повторил свою версию о предательстве. Я откланялся, а они продолжили обсуждение.

Приведя себя в порядок, устроился в кресле и, отвечая на вопросы жены: «Ну хоть сейчас ты можешь меня сориентировать, что происходит?» — начал рассказывать о событиях. Больше вопросов не было — одни вздохи. А под конец спрашивает:

— Так чего же нам ожидать?

— Время покажет, — уклонился я от прямого ответа.

— Может, тебе надо с кем-то объясниться?

— Не думаю. Скорее всего, меня могут вызвать, в том числе на заседание Президиума Верховного Совета. Пока буду сидеть на даче.

Лег отдыхать поздно. В три часа ночи разбудил телефонный звонок.

— Слушаю вас, — сказал я.

— Валентин Иванович, мы никак не можем до вас дозвониться.

— Я все время в доме, телефоны не звонили.

— Да нет, не можем дозвониться у входной двери. Откройте нам ее, пожалуйста.

Я оделся, зажег везде свет и спустился вниз. Открываю двери — ко мне сразу входят несколько человек. Все рослые, крепкие. Тот, кто пониже и постарше (он оказался полковником МВД Ильченко, но был в гражданском), говорит:

— Я вас отлично знаю по Афганистану. А сейчас вот такая выпала неприятная миссия — доставить вас... в Москву.

— Мне надевать военную форму или быть в граждан ском? — спросил я их.

Мои «гости» удивленно переглянулись. Я до сих пор не могу понять, к чему я задал этот глупый вопрос. Ведь все было ясно: группа прибыла с заданием арестовать меня и доставить в следственный изолятор так же, как это сделали с Язовым и Крючковым. Арест для меня, конечно, был неожиданностью, но меня не покидало самообладание. Я спокойно реагировал на обстановку. А вот при чем здесь военная форма, почему я вспомнил о ней — совершенно непонятно самому.

Старший ответил:

— Лучше в гражданском костюме.

Мы (их пять человек и я) поднялись наверх. Жена уже стояла одетая и вся дрожала.

Я не торопясь стал переодеваться — снял пижаму и намеревался надеть костюм. Все столпились вокруг меня. Это несколько раздражало, но и смешило: к чему этот цирк? Каждый был готов задержать меня, если я попытаюсь бежать. Во-первых, зачем бежать? Во-вторых, куда бежать? Просто чудеса! А вот ордера на арест не предъявили. Даже я, не имевший опыта в этом деле, знал, что подозреваемому в преступлении при аресте должен предъявляться документ, который должен мотивировать арест (задержание). А наше МВД, как я убедился на своем опыте, решает эту задачу по одному трафарету: и в отношении того, кто схвачен на месте преступления (вор, бандит, насильник и т. п.), и в отношении тех, кто подозревается в совершении политических нарушений (даже министры, маршалы, генералы армий). Подход почти один и тот же.

Ордер на арест не был предъявлен, но я не роптал. И не потому, что, мол, так или иначе считал себя виновным. Наоборот, я считал и считаю себя совершенно невиновным, но для меня просто было бы унизительным открывать дискуссию с милиционерами по этому поводу.

Вдруг полковник спрашивает:

— У вас оружие есть?

— Есть, конечно.

— Надо сдать.

Я, сидя на кровати, протянул руку к тумбочке, открыл ее и взял пистолет.

— Нет, нет! Я сам, — засуетился полковник.

— Да я не буду стрелять! — успокоил я его и протянул ему пистолет рукояткой вперед. Полковник невольно просиял.

Через пять-семь минут я был готов. Взял с собой небольшой чемоданчик для командировок — он всегда у меня был наготове (один на квартире, второй — на даче) — и мы все пошли вниз: два стражника впереди, один — рядом со мной (вдруг я рвану в окно), два сзади. Всю эту процессию замыкала плачущая жена. Внизу я остановился, чтобы попрощаться. И все остановились, взяв меня в плотное кольцо. Это уже было сверх моего терпения:

— Ну, что вы, как столбы вокруг? Отойдите — я попрощаюсь с женой, — потрясая ладонью перед лицами сзади стоящих, я неожиданно для них так заорал, что они мгновенно расступились. Я обнял Ольгу Тихоновну. Она горько рыдала, вся трепетала и еле стояла на ногах. Я понял, что долго эту муку продолжать нельзя, и, стараясь успокоить ее, сказал, что кто-то допустил ошибку и скоро она будет исправлена. Мы вышли во двор. Оказывается, ворота уже были распахнуты и перед домом стояли две «Волги». Третья виднелась за воротами. Обратил внимание на другие дома — в окнах был притушен свет, но на его фоне все же вырисовывались силуэты. Конечно, все соседи были свидетелями этого дебильного, со многими нарушениями закона, ареста. До сих пор не могу понять — почему арест подозреваемых в политических преступлениях должен проводиться ночью дома? Чтобы на остальных нагонять страх? Тогда это верный метод. Еще бы! Какая таинственность. Особо опасный преступник. Если есть сочувствующие — смотрите: то же может перепасть и на вашу долю...

Наш дачный поселок — это небольшая деревушка в девятнадцать домов. Одна-единственная, но хорошо освещенная дорога. Дворы некоторых дач, в том числе и нашей, тоже освещены. Стража приехала за мной и попыталась поднять нас наружным звонком. Но то ли из-за неисправности звонка, то ли он слабо звонил (внизу у нас столовая, а спальня — наверху) поднять нас не удалось. Поэтому стражники перемахнули через забор, открыли ворота, проехали на двух машинах к даче, а третью оставили снаружи. Потом пошли к соседям и начали мне звонить, чтобы я открыл дом. Как видите, все делалось сугубо «тайно» и «совершенно секретно». Поэтому вся наша деревня сидела у окон и наблюдала этот цирк. Хотя все можно было сделать в светлое время. И присылать не отделение бойцов-молодцов, а одного умного человека (в крайнем случае двух), тоже в штатском. На одной машине. С необходимым ордером на арест. Тихо, спокойно. Ведь едут арестовывать нормального человека.

Вполне вероятно, что некоторые работники милиции будут смеяться или удивляться моим рассуждениям. Но это потому, что они приучены к этому, извините, идиотскому методу и другого пути не знают. Так же, как и проведение обысков и описи имущества. У меня «капитально» посмотрели на службе, дома и на даче, так как статья предусматривала конфискацию практически всего, что было нажито десятилетиями на зарплату. Мало того, по «инструкции» Генеральной прокуратуры изымались все правительственные награды, в том числе Звезда Героя и медаль лауреата Ленинской премии. Странное дело — выдавалось Верховным Советом страны, был на этот счет Указ, а изымалось по решению всего лишь ведомства.

Меня посадили в среднюю машину на заднее сидение. Впереди с шофером, а также справа и слева от меня сели «добрые молодцы». С места рванули на максимальных скоростях. Не ехали, а летели. Было такое впечатление, что Мы опаздываем на самолет или пароход и что это уже последний рейс. Около четырех часов утра подъехали к какому-то мрачному большому зданию с наглухо закрытыми металлическими воротами. Позже стало ясно, что это тюрьма Матросская Тишина. Старший нашей команды стал звонить и стучаться. Минут через пятнадцать ему все-таки открыли. Я же про себя подумал, что не везет полковнику этой ночью: то у меня долго не открывали, то теперь вот здесь. А он-то ведь хотел показать свою старательность — взял, привез и сдал особо опасного преступника в короткие сроки.

Полковника запустили, и он пропал. 10, 20, 30 минут, час прошел, а его нет. Нет старшего и все. Из нашей машины вылез вначале один (впереди сидящий), а затем и один из моих соседей — и все отправились за ворота. Прошло часа полтора — никого нет. Спрашивается, зачем мы гнали машину сломя голову?

— Что происходит? — не выдержав, спросил я оставшегося охранника.

— Сам не пойму... Возможно, нас не ждали? — ответил он.

Знакомство с тюрьмой

Охранник был прав — наш приезд в Матросскую Тишину был не подготовлен, в чем я убедился, как только попал внутрь тюрьмы. Часа через два появились полковник и все остальные, взяли меня, завели во внутренний двор, затем по первому этажу прошли в какую-то небольшую, мрачную комнату. Там сидел за небольшим столом и что-то писал заспанный капитан, судя по погонам, внутренних войск МВД. Полковник Ильченко глухо выдохнул: «Вот, сдаю...» Капитан, не глядя на полковника, предложил мне сесть напротив. Полковник удалился. Зашел и сел в уголок какой-то сержант. Видно, из внутренней охраны (на всякий случай). Капитан продолжал писать. Наконец его работа была закончена, и он мне предъявил «Протокол задержания подозреваемого». Другими словами — ордер на арест.

Вот такие чудеса! Я взял документ, смотрю на капитана и думаю: «Если так у нас арестовывают генерала армии Героя Советского Союза, народного депутата СССР, то как эту процедуру проделывают с рядовым?» Капитан удивленно посмотрел на меня, затем, не выдержав, тихо сказал: «Вы читайте, читайте. И распишитесь. Поставьте число».

Я стал читать. Оказывается, мне предъявлено обвинение по статье 64 Уголовного кодекса РСФСР «Измена Родине с целью захвата власти». Первое ощущение — злость. Не растерянность и страх, а именно злость! Почему? Явная ложь и несправедливость. Какая измена Родине? Наоборот, желание спасти ее от развала! Какой захват власти? Все, кто составлял основу ГКЧП, были при самой высокой власти. Да и активно поддержавшие этот комитет тоже были на высоких постах. К чему эта циничная ложь? Ответ на ладони — чтобы Горбачеву и другим можно было этой ложью отвлечь внимание народа от своих предательских действий, прикрыв себя.

Каждый раз, когда я встречаюсь с ложью, несправедливостью или когда враг может наносить удары, а мы по определенным причинам сделать этого не можем, ко мне всегда приходит злость, а не страх, обреченность или безысходность. Вместе со злостью приходит способность быстро мыслить, перебирая различные варианты. Вместе со злостью приходит боевое настроение, ярко выраженное желание активно бороться, не сдаваться и не сникать при любых обстоятельствах.

Так бывало у меня и на фронте, и на службе во взаимоотношениях с несправедливыми военачальниками и партийными чинами, и в Афганистане, и в «горячих точках» страны, и в Матросской Тишине, и на судах, и после — словом, всегда.

В тексте протокола задержания было записано буквально следующее:

«Варенников является одним из участников заговора с целью захвата власти и группы лиц, захвативших власть, т. е. подозревается в совершении преступления, предусмотренного пунктом «а» статьи 64 Уголовного кодекса РСФСР.

Основанием для задержания Варенникова является тяжесть совершенного им преступления, и, находясь на свободе, он может воспрепятствовать установлению истины по уголовному делу».

Далее шла подпись следователя: М. Д. Белотуров.

Ниже должен был расписаться я.

— Ну, что вы смотрите? Расписывайтесь! — подталкивал меня капитан.

— Да нет! Просто расписываться на этом ярлыке я не буду. Я обязан дать свою оценку.

На протоколе задержания места было мало, поэтому я написал только одну краткую фразу:

«Не считаю себя участником какого-то заговора и цели захвата власти не ставил.

С протоколом ознакомлен в 5.45 часов 23.8.91 г.

Варенников».

Потом оказалось, что к этому времени (т. е. в августе — сентябре 1991 года) уже были и другие официальные документы по поводу моего ареста. Например, Генеральный прокурор Трубин 23 августа 1991 года издал письменный документ, где было написано: «Арест Варенникова В. И. санкционирую». Спрашивается, во сколько часов 23 августа он подписал это распоряжение? Ведь меня арестовали уже в три часа утра! Так во сколько было издано сие распоряжение — в час или в два? Уверен, что это было сделано уже после того, как я попал в Матросскую Тишину. Вот почему мы ждали два часа у тюрьмы — не было распоряжения генпрокурора, и мои стражники уговаривали работников тюрьмы взять меня, а документы, мол, потом оформим. Не везти же меня обратно на дачу! Это же скандал. А то, что арест проведен с грубыми нарушениями, — это проглотят.

И еще был один любопытный документ. Цитирую: «Постановление (о заключении под стражу) 23 августа 1991 года, город Москва. Старший следователь Любимов постановил:

1. Применить к Варенникову В. И. меру пресечения — заключение под стражу.

2. Направить постановление начальнику СИЗО (следственный изолятор № 4 МВД СССР. Любимов».

На этом документе стоит моя роспись и дата: 24 августа 1991 года.

Спрашивается, когда Любимов получил от Трубина разрешение на арест и когда он издал свое постановление? Конечно, в течение 23 августа, когда я уже сидел в тюрьме. Любимов устно по телефону получил команду немедленно выехать в Матросскую Тишину и уже в 8.00 23 августа в общих чертах приступить к допросу.

Главная цель тюремных порядков — максимальное угнетение личности

Для меня было особенно важно выдержать принципиальную позицию в отношении оценки всех событий и лично своих действий. И я ее выдержал. На протяжении всех полутора лет нахождения в следственном изоляторе и на протяжении всех судебных следственных действий я не менял своей оценки всего того, что произошло, и тем более никогда и никому не давал повода считать меня виновным. В то же время с большим огорчением (заглядывая вперед) обязан сказать, что далеко не все объявили себя невиновными. Хотя такие и были. Кое-кто в своих письменных показаниях прямо писал, что признал себя виновным. Другие писали, что признают себя частично виновными.

Конечно, это меня огорчало, тем более что следственный аппарат Генеральной прокуратуры подсовывал эти показания нам, отстаивающим свою правоту. Подсовывал и приговаривал: «Вот видите?! Они честно, откровенно признались. И, конечно, при определении наказания суд это учтет. И хоть все это действовало удручающе, но поколебать не могло. Наоборот, я еще больше внутренне мобилизовывался.

Будет это несколько позже. А пока меня надо было как-то устраивать в тюрьме. К нам пришел еще один офицер. Капитан сказал, что сейчас отберет все, что я могу взять с собой, а остальное останется с чемоданом здесь, в том числе и часы. Ну то, что нельзя брать в камеру металлические предметы (в том числе бритву), еще как-то можно было обосновать, но почему запрет распространялся на часы — поначалу было непонятно. Позже, набравшись тюремных знаний, я понял, что отсутствие часов оказывает сильное морально-психологическое давление. И это главное. Но работники тюрьмы объясняли иначе (думаю, что они тоже по-своему правы): отсутствие часов среди подследственных (заключенных) не позволяет им в случае какого-то заговора действовать согласованно по времени, Кроме того, наличие у кого-то часов может стать причиной различных ссор и столкновений с целью «передела собственности».

Всю мою одежду тщательно проверили (проверял сержант). Почему-то особого внимания удостоились мои туфли — даже оторвали стельки. Я не выдержал; «Вы скажите, товарищ сержант, что вы ищете, и я скажу, где это». Вмешался капитан: «Гражданин, не мешайте сержанту выполнять свои обязанности». Я, снова не выдержав, поправил: «Не «гражданин», а товарищ генерал армии». Это было уже умышленным обострением ситуации. Капитан замолчал. Я тоже сделал вывод, что этот путь ничего не даст, а только усложнит. Исполнители решают свои задачи годами, и революций здесь не будет. Революции нужны в Кремле.

Мне отобрали туалетные принадлежности, пару белья, носки, очки и несколько листов чистой бумаги. Все остальное и даже ручку взять не разрешили (ручка была металлическая, массивная...). Под запрет попал и толстый журнал «Наш современник». Он нравился мне в то время, я читал из номера в номер и даже брал в командировки: если по деловым вопросам не готовился, то читал журнал. Почему не разрешили мне его взять с собой — было понятно, так как, на мой взгляд, стражники далеки от идеологических проблем.

Наконец меня куда-то повели. Впереди шел офицер без знаков различия, сзади меня сержант. По ходу остановились около одной из комнат. Мне вручили жидкий, старый, пыльный матрац, такую же ватную подушку, тонкое, с дырами, фланелевое одеяло, набор постельного белья. Мы пошли дальше. Поднялись по лестнице, кажется, на пятый этаж. Периодически лязгали тяжелые металлические двери. Пока мы шли, видели только охранников. Меня подвели, очевидно, к старшему по этажу. Он открыл одну из камер и сказал: «Заходите». Я зашел. Дверь захлопнулась, как выстрел из орудия. Загремели замки. На меня смотрели трое обитателей камеры. «Здравствуйте, товарищи! — бодро произнес я. — Давайте знакомиться. Я генерал армии Варенников Валентин Иванович». Мне ответили по-доброму. А один подошел и помог разложить мою постель на пустующую шконку (так именовались места на нарах).

Наверное, читателю интересно знать, как выглядят камеры в том корпусе Матросской Тишины, в которых сидели лица, привлеченные к ответственности по делу ГКЧП. Мне довелось менять камеры семь раз плюс около месяца был в тюремной больнице. Поэтому у меня представление достаточно полное. Наш тюремный корпус имел прямую коридорную связь с административным зданием и следственными помещениями, что, наверное, для администрации снимало многие вопросы. Камеры расположены справа и слева вдоль длинного, широкого, с высоким потолком коридора, который местами перехвачен поперек мощной металлической решеткой с такими же дверями. То есть коридор состоит из звеньев, видимо, для того, чтобы создать дополнительную преграду на пути тех, кто вдруг решит совершить побег.

Что касается камер, то они, на мой взгляд, оригинальны тем, что внутри имеют пещерный вид. Во всяком случае, те камеры, в которых довелось сидеть мне. Все их четыре стены не просто шероховаты, а сложены из рваного камня, неровности такие же, как в пещере. Мало того, они покрашены в очень темный сине-фиолетовый цвет. На неровностях стен годами оседала пыль, что усиливало впечатление пещеры. Потолок был высокий (4,5 метра), темно-серый. В стене, обращенной во двор, имелась под потолком полутораметровая ниша шириной 40—50 сантиметров, которая была заделана стеклоблоками. Вниз от этой ниши шла узкая фрамуга, которая служила форточкой. Она имела обычное стекло, что меня удивляло, потому что нам решительно не разрешалось иметь ничего стеклянного. Окно и форточка снаружи имели защиту из металлической сетки, толстых металлических прутьев и массивных железных жалюзи. Створки жалюзи были обращены в небо. В дни, когда было безоблачно, узкий луч солнца попадал в камеру. В противоположной стене находилась ниша в которой была массивная металлическая дверь со сложными замками, окном-кормушкой и «глазком», который при необходимости стража приоткрывала и контролировала, чем занимаются заключенные.

Пол бетонированный. Справа и слева, ближе к окну, в пол и стену вмонтированы двухместные нары из металлических труб. Вместо сетки или сплошных досок для размещения постели через нары были перекинуты три 6—7-сантиметровой ширины металлические ленты, в двух местах перехваченные поперек такими же лентами. Выданный мне так называемый матрац проваливался между этими полосами, в связи с чем «комфорта» было маловато.

Между шконками-нарами стоял сваренный из труб и угольника стол с деревянным покрытием. У стола была нижняя полка, где мы хранили свои тетради, книги. «Меблировку» камеры завершал небольшой металлический черный, как и всё, шкаф, тоже вмонтированный в стену. Здесь хранилась посуда: ложки, кружки плюс пластмассовый нож, а также хлеб, сахар и кое-что из передач, которые приносили родственники.

В углу у стены, где была дверь, имелся весьма упрощенный санузел, границы которого были обозначены низкой (около 60 сантиметров) стенкой.

Днем и вечером камера освещалась небольшой электролампочкой (естественного света фактически не было). А на ночь включалась синяя лампочка — стража через глазок следила за тем, что происходит в камере ночью. Была у нас и радиоточка, по которой в основном вещал «Маяк».

Итак, я был помещен на неопределенное время в Матросскую Тишину. Все три сокамерника знали меня. Но один из них, которого звали Александром Ивановичем, проявил ко мне особый интерес. Почему — задумываться мне было некогда: я «устраивался» на новом месте.

Когда я наконец заправил свою постель, новые приятели предложили поесть. Оказывается, перед моим приходом им раздали завтрак. Мне дали миску с каким-то рыбным месивом. Желания есть не было, а вид такой пищи вообще отбил всякую охоту.

Должен сказать, что пребывание в нашей тюрьме — это жизнь по ту сторону жизни. Человека, попавшего в тюрьму, фактически отрезают от общества. Его здесь не воспитывают, чтобы избавить от пороков, которые привели его на нары, а тем более не перевоспитывают. Его — угнетают. Конечно, если суд определил меру наказания, осужденный должен и морально, и физически выстрадать, прочувствовать свою вину и справедливость кары. Но подавляться, как личность, он не должен. И не должно быть пропасти между осужденным и теми, с кем он общался до ареста, особенно со своими близкими. Что же касается лиц, еще только подозреваемых и помещенных в следственный изолятор (очень часто совершенно безвинных и арестованных ошибочно), то они вообще не должны испытывать пресса тюремного режима.

У нас полярно противоположные со многими цивилизованными странами взгляды по вопросу содержания заключенных в тюрьме. Если наша тюрьма имеет в камерах окна, обращенные внутрь, т. е. в тюремный двор, и заключенный не видит, что происходит там, где он сам недавно жил, то во многих странах мира — наоборот, окна обращены на улицу города. Тем самым преследуется очень важная цель — попав в тюрьму, человек ежедневно, ежечасно видит ту жизнь, в которой он в большинстве случаев чувствовал себя счастливым. И мог бы продолжать такую жизнь, если бы не... Но не все потеряно — надо стараться, чтобы освободиться досрочно и как можно скорее вернуться к нормальной жизни.

Разумеется, радиоточка, газеты и свидания с родственниками в тюрьме раз в месяц как-то поддерживают тонкую ниточку грёз о былой и будущей нормальной жизни. Но это далеко от того, что надо, если мы задались целью очищения жизни общества от ржавчины, которая порождена отечественными подонками и которая влилась вместе с потоком западного образа жизни за последние 10-15 лет.

Первый допрос без адвоката

Приблизительно в 8 часов открылось окно и стражник объявил: «Варенников, приготовиться на допрос». Мои сокамерники переглянулись. Буквально через одну-две минуты загремели замки, с лязгом открылась дверь и меня повели. По коридорам и лестницам мы перешли в соседнее административное здание. Там же находилась следственная бригада Лисова, созданная на базе Генеральной и Главной военной прокуратуры. Бригада занималась только делом ГКЧП.

В этом здании имелись комнаты для следственных действий. Это были нормальные, хорошие, светлые помещения с большими окнами. Правда, они тоже были зарешечены, а скудная мебель — два стола и несколько стульев — привинчена к полу. Но в целом эти помещения, по сравнению с камерой, были раем. Правда, в Афганистане я привык к аскетической жизни в окопах, с пылью, постоянными обстрелами и т. п. Но то было на воле...

В комнате, куда я вошел, находилось два человека. Меня представили сидящему за столом. Он оказался следователем по особо важным делам с весьма «либеральной» фамилией — Любимов. Этот уже пожилой человек, видно, всю жизнь посвятил следственному делу и полностью подпадал под поговорку «съел на этом зубы». Можно добавить — и проглядел все свои глаза, так как носил очки с мощной диоптрией. Внешне Любимов казался внимательным, обходительным, однако точно проводил свою линию, которая отвечала поставленной ему задаче: получить от меня данные, фактически подтверждающие, что заговор был, и Варенников — участник этого заговора.

Второй присутствовавший на допросе чин в основном помалкивал. Очевидно, это был начальник Любимова, поскольку иногда кое-что ему подсказывал. Он внимательно слушал и рассматривал меня. Ко мне обратился единственный раз — с просьбой повторить одну деталь, которая касалась нашей поездки к Горбачеву в Крым.

В принципе следователь Любимов и его напарник грубо нарушали элементарные положения юриспруденции. Во-первых, они не имели права допрашивать меня без адвоката. Во-вторых, если я допрашиваюсь без адвоката, то хотя бы до допроса дали юридическую консультацию относительно моих прав. Ведь я, как и многие другие, не имел должной юридической подготовки. В-третьих, они не должны были задавать наводящие вопросы, ответы на которые позволяли бы им обвинить меня в совершении преступления. В-четвертых, с позиций гуманности можно было бы допрос отложить на послеобеденное время или на следующий день, так как ночь была беспокойной, да и факт ареста и помещения в тюрьму требуют адаптации. Но ничего этого сделано не было. Власти решали сразу «раздавить» всех, кто подпал под арест. И меня — тоже.

Спохватившись, что допрос без адвоката недопустим, Генеральная прокуратура подобрала удобного для нее защитника из числа бывших прокурорских работников, и, проявив обо мне «заботу», направила его в Матросскую Тишину. Выбора у меня не было, да и, судя по данным, которые мне о нем сообщили, фигура была подходящая. Я согласился.

Так моим адвокатом стал полковник юстиции в отставке Леонид Григорьевич Беломестных. Лет под шестьдесят, грузный, немного даже одутловатый. Всю жизнь проработал военным прокурором. Был советником провинциального прокурора в Афганистане. Конечно, то, что он военный, да и то, что бывал в Афганистане, мне импонировало. А то что он, судя по виду, мог чем-то болеть, это не главное. Главное — чтобы у него была светлая голова, глубокие знания юриспруденции и активная позиция в моем деле, т. е. чтобы он и мне помогал в подготовке к допросам, и сам постоянно и твердо выступал в мою защиту.

Чтобы сразу покончить с этим вопросом, должен отметить, что я глубоко ошибся не только в возможностях и способностях Л. Беломестных, но и в его порядочности. Единственное, что он сделал доброе, так это то, что принес мне в конце октября книгу Горбачева о так называемом путче. Но эту книгу своим подзащитным принесли почти все адвокаты. Что же касается памяти, которую он о себе оставил, то об этом можно было бы и не писать, но в назидание потомкам, пожалуй, надо высказаться.

Конечно, была моя личная вина, что я согласился на предложенный прокуратурой вариант. Надо быть предельно наивным (каким я и оказался), чтобы думать, будто прокуратура может дать мне адвоката, который бы меня устраивал и работал бы на меня, а не на прокуратуру. Вот почему с первого дня Беломестных, вместо того чтобы вселять в меня уверенность в правоте дела и встать вместе со мной в защиту моей невиновности, около месяца все вздыхал, что дело очень тяжелое и ясных перспектив не видно. Но видя, что я неумолим, стал настойчиво проводить другую линию: надо-же всем обвиняемым и адвокатам объединиться и настаивать на том, чтобы нам заменили статью обвинения: вместо измены Родине — злоупотребление властью или превышение власти. Я его выслушивал, но вначале помалкивал. Однако когда сам все проанализировал, то пришел к выводу: ничего этого не было — ни превышения, ни злоупотребления. И я по этому поводу высказался. Беломестных снова стал меня убеждать в том, что единственный верный путь, чтобы выпутаться, заменить статью обвинения.

К этому времени с помощью Уголовного кодекса РСФСР уровень моей подготовки был уже достаточно высок, и я настоятельно просил Беломестных, чтобы он передал через остальных адвокатов всем привлеченным по делу ГКЧП товарищам о необходимости опираться на статью 14 УК РСФСР. Она называлась «Крайняя необходимость». Эта статья говорит о том, что не являются преступлением действия, хотя и подпадающие под признаки деяния, предусмотренного Особенной частью Уголовного кодекса (т. е. требующей соответствующей кары за преступное деяние), но совершенные в состоянии крайней необходимости, т. е. для устранения опасности, угрожающей интересам государства, общественным интересам, личности или правам данного лица. Конечно, при условии, если эта опасность при данных обстоятельствах не могла быть устранена другими средствами и если причиненный вред является менее значительным, чем предотвращенный вред.

Несомненно, в нашем деле присутствовал именно тот случай, когда общегосударственную опасность (развал Советского Союза) надо было устранить, возможно допустив при этом некоторые нарушения в отношении президента. Хотя я лично этих нарушений не видел. Вот если бы Горбачев был отстранен от власти (а именно это и надо было делать, но члены ГКЧП не решились на этот шаг), то здесь нарушение закона было бы налицо, но оно оправдано — все делалось во имя спасения страны.

Несмотря на то что я постоянно настаивал, чтобы все это было доведено через адвокатов до всех обвиняемых, Беломестных этого не сделал. Я окончательно убедился, что он мне не помощник. А поскольку во главу угла он поставил выколачивание из моей семьи очень больших по тому времени денег (в 1991 году по 200 рублей за каждый день, или около 5 тысяч в месяц, а уже в 1992 году — 300 рублей, или 7,5 тысячи в месяц) и задержек не терпел, жена вынуждена была продавать вещи, так как сбережений у нас не было. Мало того, этот «адвокат» требовал еще и угощений. В общем, в материальном плане его услуги становились совсем тяжелыми.

Я решил с ним расстаться и предложил ему написать на мое имя письмо, что он болен. Что он и сделал. Вместо Л. Беломестных моим адвокатом стал Д. Штейнберг. Но об этом расскажу позже.

После того как стражник передал меня Любимову, последний сказал, что он — работник Генеральной прокуратуры Советского Союза и ему поручено вести следствие по моему делу. И далее спросил, не возражаю ли я, если он начнет допрос? Не зная даже элементарных юридических норм и считая себя полностью невиновным, я, естественно, согласился. Тогда он дал мне стопку чистых листов, ручку и порекомендовал сделать черновые пометки из того, о чем он будет говорить. Это, так сказать, чтобы облегчить мою участь при написании личных показаний (никаких записей или письменных поправок Любимов сам не делал, а все выполнял руками подследственного).

Вначале я должен был описать все события в целом, то есть с 17 по 21 августа включительно. Это по моим взглядам и оценкам. Зная уже общую схему наших действий, Любимов ориентировал меня, на что именно обратить особое внимание. Я приступил к изложению событий, а следователи, тихо ведя беседу, старались мне не мешать. Закончив, я подал Любимову первые шесть листов «допроса». Тот весьма внимательно прочел их, задумался, легонько побарабанил пальцами по столу, видно обдумывая, как лучше поступить, а затем сказал:

— Вы сами, конечно, представляете, что чем раньше следствие определит истину, тем лучше будет для всех, в том числе для вас. Поэтому, на мой взгляд, надо идти по пути четкого и ясного освещения каждого дня и каждого события. Согласны со мной?

— Конечно, согласен.

— Вот и хорошо. Теперь конкретно. Вот вы сейчас обрисовали общую картину. Вы пишете, что первый раз вы встретились со всеми 17 августа 1991 года. Но ведь так не бывает. 17 августа заговор уже приобрел окончательные формы. Ведь были же до этого какие-то встречи, консультации? Ведь это тоже надо описывать. Вам же в протоколе задержания записали, что Варенников является одним из участников за-го-во-ра! При этом заговор был с целью захвата власти. И вы пока подозреваетесь в совершении преступления, предусмотренного статьей 64, пункт «а» Уголовного кодекса РСФСР. Поэтому эта проблема должна быть у вас в центре внимания и показания должны быть соответствующими.

Если до этой его тирады у меня еще теплилась какая-то надежда, что и сам Любимов и его коллега будут объективными, т. е. правильно оценят и событие в целом, и конкретно мои действия, то после столь неприкрытого желания выдавить из меня то, что нужно следствию, я почувствовал все возрастающее внутреннее сопротивление этому открытому прессингу.

Не желая вступать со следователем в полемику и не показывая своим видом, что я возмущен, я взял чистый лист бумаги и начал описывать все заново. Но уже с учетом «пожеланий» Любимова и моей им оценки.

Ниже привожу фрагменты моих показаний, помещенных в томе 102 дела о ГКЧП, на страницах 10—27 (все вопросы по моему делу выписаны мною и хранятся по сей день).

«В связи с подозрениями в отношении меня считаю своим долгом заявить следующее.

Не считаю себя участником заговора, тем более его в природе, на мой взгляд, не существовало. Я не ставил своей целью захват власти.

По происшедшим событиям могу отметить следующее...»

И далее описал все, как было в действительности 17, 18, 19 и 21 августа 1991 года. Эти показания без принципиального изменения, но с некоторыми подробностями прошли и по всему следствию, проведенному Генеральной прокуратурой, и по всем трем судам: первый — когда нас было 12; второй — когда я был один; и третий — когда президиум Верховного суда пересматривал по требованию Генеральной прокуратуры оправдательный приговор Военной коллегии Верховного Суда.

Закончив «работу», я передал свои листы следователю. Он начал читать в полной уверенности, что смог повлиять на меня капитально. Прочитав очередной лист, передавал своему коллеге. Наблюдая за ними, я видел, как на их равнодушно-спокойные лица надвигается тень недовольства. Любимов закурил. Закончив читать последний лист, передал его своему товарищу, встал и, раскуривая новую сигарету, подошел к окну. Выдержав паузу, произнес: «Написано...» — и вернулся на свое место. Они смотрели друг на друга, ничего не говоря. Наблюдая эту немую сцену, я понял, что мое «произведение» их разочаровало.

— Ну, что же, — начал наконец Любимов, — вам придется раздельно писать по каждому дню и детально расписывать, как развивались события, кто в них участвовал, особенно из. числа заговорщиков.

— Во-первых, о каком заговоре вы говорите? Мне это неизвестно. Во-вторых, кого вы относите к заговорщикам? Я таких не знаю.

— Так вы же сами их назвали, указывая о встрече 17 августа на объекте у Крючкова! Что касается заговора, то нет смысла на эту тему развивать обсуждение. Ваше право высказывать свое мнение, но то, что всем уже ясно, что был заговор, — это факт. Даже ваше руководство это при знало, в чем вы убедитесь.

— Мне неизвестно, кому и что стало ясным, но для меня совершенно не ясно, что происходит. Но то, что здесь нет никакого заговора и что я ни в чем не виновен, — вот это мне ясно. И от этого убеждения я никогда не откажусь.

Хочу сообщить читателю, что на протяжении всего следствия я не менял своих показаний, в том числе и в отношении своей причастности к вымышленному преступлению. И первому следователю Любимову я об этом также постоянно заявлял. Вот примеры. Том 102 дела ГКЧП стр. 36: «Виновным себя в предъявленном обвинении не признаю». На стр. 43: «Заявляю — ни о каком преступном замысле мне ничего не известно. Я его не видел и ничего о нем не слышал. Поэтому и осуществлять я его не мог». На стр. 50: «Следовательно, я не могу признать себя виновным в предъявленном мне 2 сентября 1991 года обвинении, поскольку не совершал действий, подпадающих под статью 64, пункт «а» УК РСФСР, прошу мне верить. Варенников».

На протяжении месяца, начиная с 23 августа, меня допрашивал Любимов. При этом приходилось давать многократные (по 3—5 раз) показания по одному и тому же вопросу, но в разные дни. Особенно следователя интересовала встреча 17 августа, которую они пытались подвести под определение «заговор», и, разумеется, наша поездка в Крым и беседы с Горбачевым. Каждый раз, чтобы как-то оправдать свои действия, Любимов (напарника у него не стало на третий день) делал акцент на «новую» деталь. Но расчет, на мой взгляд, был конкретный — «поймать» меня на противоречивых показаниях и тем самым уличить меня во лжи. Но сделать ему это не удалось. У меня было мощное оружие — правда! Не фантазируя и не «философствуя», не отыскивая каких-либо путей, смягчающих предъявленное мне обвинение, не подстраиваясь под наводящие вопросы следователя, я говорил чистую и полную правду о том, как происходили события. Зная и хорошо помня, что было, я, конечно, об этом только и говорил. Если хоть косвенно вопросы касались моих убеждений, то я их не скрывал — искренне говорил, что делал все, чтобы не развалили Советский Союз.

Старший следователь по особо важным делам Леканов

Через месяц Любимова убрали. Мое дело передали старшему следователю по особо важным делам Леканову. Думаю, смена произошла не потому, что Любимов справился или не справился с поставленной задачей, а потому что в борьбе за ведение «дела о ГКЧП» российские правители одолели общесоюзных. Ельцин, как средневековый палач, рубил все коммуникации и вообще всё, что связывало РСФСР с СССР, с его президентом, Верховным Советом, правительством, с министерствами и ведомствами. Рубил, а затем вытеснял и «выкуривал» союзные органы. Вот и прокуратура РСФСР, отобрав у Генеральной прокуратуры Советского Союза дело «о ГКЧП», присвоила себе (естественно, с помощью Ельцина) название «Генеральная прокуратура РСФСР», со временем выбросила Генеральную прокуратуру СССР из всех занимаемых ею зданий и захватила их.

Новый следователь, уже от Генпрокуратуры РСФСР, Леканов и внешне, и по своему внутреннему содержанию коренным образом отличался от Любимова. Если последнего можно было отнести к разряду работяг, то Леканов был ярко выраженным вельможей с холеным лицом и руками, лет 40—45, уже с жирком, но еще подвижный. Носил слегка затемненные очки и старался держаться надменно, показывая всем своим видом, что всё зависит только от него лично и только от него. Но самое главное — его коварство, нахально-циничное отношение к обвиняемым.

Это он, Леканов, используя сложность положения внезапно арестованных, физически измученных бессонными ночами и морально подавленных Крючкова и Язова, обвалив на них недозволенные хамские приемы допросов без адвокатов, выдавил из каждого «признание» своей виновности, а из Дмитрия Тимофеевича еще плюс и покаяния перед Горбачевым и его семьей. Была сделана видеозапись «признания», которая демонстрировалась для остальных обвиняемых (в частности, ее показывали мне) Для того, чтобы и нас склонить к «признаниям». И это не все. На определенном этапе эти кассеты с видеозаписью были проданы германскому журналу «Штерн», и немецкая общественность, а затем и вся Европа «наслаждались» нашими событиями и одновременно удивлялись, как можно было огласить уже в начале следствия то, к чему постороннего человека нельзя было и близко подпускать.

У читателя, несомненно, возникает вопрос — ну, а Леканов и другие, кто замешан в этом пакостном деле — генпрокурор Степанков, заместитель генпрокурора Лисов и начальник следственной группы по делу ГКЧП, понесли ли какие-то наказания? Ведь здесь не только нарушена презумпция невиновности. Здесь явно выраженное преступление. Увы, никто, конечно, никаких наказаний не понес. Все они продолжают процветать по сей день. Степанков стал даже депутатом Государственной Думы — избиратели Пермской области оказали ему доверие. Чудеса, да и только! Мало того, Степанков занимается еще и крупным бизнесом (торговлей двигателями), поэтому на депутатскую деятельность времени не остается, в связи с чем в Думе он появляется очень редко — лишь для того, чтобы не забыли его лицо. Мандат депутата ему нужен, чтобы его не арестовали. А Лисов «дослужился» до заместителя руководителя администрации президента.

Итак, у меня новый следователь — Леканов. Дня через три-четыре он зашел в следственную комнату и сказал, что мое дело передается ему; скоро он закончит работу с одним из подследственных и займется мною. Сразу предупредил, что рассчитывает на чистосердечные признания — «так как это сделал ваш непосредственный начальник министр обороны маршал Язов». И тут же сказал сопровождавшему его сотруднику, чтобы тот показал мне видеозапись. Когда я ему высказал свое отрицательное отношение к такому просмотру, он категорически возразил: «Нет, нет! Вы должны посмотреть. Это входит в наш общий план следственных действий». Не зная тонкостей юридических процедур следствия, я, конечно, не стал возражать. Но меня возмущала другая сторона дела (хотя я к этому имел десятое отношение). Леканов, разговаривая со мной, не обращал совершенно никакого внимания на Любимова. Будто его вообще нет в комнате. Одно только то, что Любимов был значительно старше Леканова и представлял Генпрокуратуру СССР, уже даже формально обязывало последнего вести себя деликатнее.

Увы, этого не произошло. Леканов еще несколько раз заходил и все напоминал мне о том, чтобы я готовился к откровенному разговору. Желая определиться заранее, как будет построен допрос, я спросил его об этом.

— А вы как бы хотели? — задал встречный вопрос Леканов.

— Мне все равно, но хотелось бы знать заранее, как всё будет выглядеть, с чего вы начинаете.

— И все-таки как бы вы хотели? — настаивал Леканов.

— Думаю, что для вас и для меня, а также в интересах следствия можно было бы выслушать меня по всей карти не событий. Если надо, то с моими выводами и оценками. А затем я мог бы ответить на все ваши вопросы.

— Ну, что же, так мы и сделаем. Лишь бы это все шло на пользу дела.

Ободренный таким решением Леканова, я стал тщательно готовиться. Как-то он пришел и предупредил, что завтра начнем, и ушел, Любимов уже не появлялся. Мы даже не попрощались, и больше я о нем ничего не слышал. А на следующий день в установленное время стражники повели меня на допрос. Вскоре в следственную комнату зашел Леканов и сказал, что сегодня допрос тоже не получится, поскольку не закончил работу с тем, с кем сейчас занимается. И как бы между прочим бросил: «Вы, конечно, не будете возражать, если мы сделаем видеозапись вашего допроса? Современный вид следствия. Принят во всем цивилизованном мире». Я ответил, что мне безразлично, поэтому возражений не имею. «Вот и хорошо», — обрадовался Леканов и тут же отдал необходимые распоряжения сопровождавшему его сотруднику. Затем поинтересовался:

— Как вам понравились показания Язова? Вы посмотрели видеозапись?

— Да, я ознакомлен. Что касается моего отношения к этому, то я считаю, рано делать какие-то даже предварительные оценки. И вообще говорить на эту тему я не желаю.

— Это ваше право.

Мы условились встретиться на следующее утро, подтвердили прежнюю договоренность: сначала я докладываю обо всех событиях, а затем отвечаю на вопросы Леканова. Когда я спросил, сколько времени он даст мне на мое сообщение, Леканов ответил: «Сколько надо — столько и докладывайте. Вопрос серьезный, и я не намерен ограничивать вас во времени». Этим заявлением Леканов вообще подкупил меня — наконец-то можно все высказать и дать свои оценки.

Но радовался я рано — это был очень коварный шаг Леканова. Все пошло не как договаривались, а кавардаком. Во-первых, он не дал мне совершенно изложить суть события. Во-вторых, во время допроса Леканов бесцеремонно, нагло и постоянно перебивал меня, задавая вопросы совсем из другой области, т. е. старался сбить меня с толку. Несмотря на мои протесты, он продолжал вести себя по-хамски. Конечно, учитывая его действия, можно было бы заявить протест. Но мой «защитник» Беломестных покорно молчал, а во мне все-таки теплилась надежда, что наши советские следственные органы правильно отнесутся к советскому офицеру и объективно разберутся во всей обстановке, которая предвещала стране смертельную опасность, о чем мы писали в «Слове к народу»...