Витте Сергей Юльевич/Воспоминания/Царствование Николая II/Том I/Глава XIX

Воспоминания
Царствование Николая II

автор Витте Сергей Юльевич (1849-1915)


Моя поезка в париж осенью 1904 года. Характеристика правящих кругов

Комитет министров. Моя поездка в Париж. Беседы с Альфонсом Ротшильдом. Др. Филипп. Черногорки N 1, N 2. Субсидии князю Николаю Черногорскому. Петр Карагеоргиевич. Серафим Саровский. О черносотенном движении. Рапорт Рачковского. Вел. Кн. Николай Николаевич. Филеры Плеве. О том, что дипломатические сношения по делам Дальнего Востока велись Государем непосредственно с наместником помимо графа Ламсдорфа. О наших военных приготовлениях на западной границе. Барон Розен и Алексеев. О графе Ламсдорфе. О несостоявшемся визите Государя итальянскому королю Посещение меня в Париже Лопухиным. О князе Мещерском. О предупреждении мною Императрицы Марии Федоровны о неизбежности войны. Об отношении Государя к Вильгельму II


  • Пост председателя комитета министров представляется совершенно бездеятельным. Комитет министров был уничтожен после преобразований, вызванных 17-м октябрем 1905 года. До 17-го октября 1905 года объединенного правительства (кабинета министров) не было. Комитет представлял высшее административное учреждение, которое весьма мало служило к объединению правительства; в него вносилась масса административного хлама -- все, что не было более или мене точно определено законами, а также важные законодательные акты, которые рисковали встретить систематическое и упорное сопротивление со стороны государственного совета.

Таким образом через комитет министров прошли почти все временные законы, ограничивающие права евреев, поляков, армян и иностранцев, различные полицейские меры о всевозможных охранах, всякие опеки различным лицам, протежируемым свыше, коль скоро давались льготы вне закона и т. п. дела. Комитет состоял из всех министров или их заместителей, председателей департаментов государственного совета и лиц по назначению Государя. В комитете играли роль обыкновенно два, три лица, которые в данное время пользовались особым благоволением Его Величества, а все остальное к ним прислушивалось.

Такими лицами в мое время были граф Толстой (министр внутренних дел); И. Н. Дурново, очень недалекий человек, но житейски умный и хитрый; Плеве, очень умный агент тайной полиции, недурной юрист, оппортунист, поверхностно образованный, хитрый и ловкий карьерист-чиновник, вообще весьма неглупый, но без всякого государственного инстинкта; Победоносцев, выдающегося образования и культуры {234} человек, безусловно честный в своих помышлениях и личных амбициях, большого государственного ума, нигилистического по природе, отрицатель, критик, враг созидательного полета, на практике поклонник полицейского воздействия, так как другого рода воздействия требовали преобразовании, а он их понимал умом, но боялся по чувству критики и отрицания, поэтому он усилил до кульминационного пункта полицейский режим в православной церкви.

Благодаря ему провалился проект зачатка конституции, проект, составленный по инициативе графа Лорис-Меликова и который должен был быть введен накануне ужасного для России убийства Императора Александра II и в первые дни воцарения Императора Александра III.

Это его, Победоносцева, великий грех; -- тогда бы история России сложилась иначе и мы, вероятно, не переживали бы в настоящее время подлейшую и безумнейшую революцию и анархию.

В комитете играл также роль генерал-адъютант Ванновский, военный министр, а потом министр народного просвещения, недурной человек, с военным характером, мало образованный, не без здравого смысла и с упрямым характером. Иногда в комитете играли роль умные мнения и вообще люди, умнее других, но лишь в тех случаях, когда вопросы ранее не были, по крайней мере в принципе, предрешены.

Забыл упомянуть об А. А. Абазе. Это человек с громадным здравым смыслом, большой игрок, весьма ленивый, кончил курс в университете, но затем мало учившийся. Благодаря природному уму, петербургскому чиновничьему такту и связям, он играл большую роль в Государственном Совете и в комитете министров. Воспитанный в салонах Великой Княгини Елены Павловны, вследствие сего был начинен либерализмом, хотя не пожертвовал бы ни одним вечером картежной игры для проведения той или другой либеральной меры.

Будучи председателем комитета министров, я подобно некоторым моим предшественникам употреблял все меры, чтобы уклониться по возможности от рогатых дел, которые обыкновенно сплавляли в комитет, дабы не участвовать в одиозных решениях, и потому стремился передавать их по назначению в Государственный Совет или предоставить министрам испрашивать утверждения всеподданнейшими докладами.

Вообще, председатель комитета министров имел очень редкие доклады у Государя, все доклады посылались управляющим комитета {235} я же, как находившийся в то время в некоторого рода опале, совсем Его Величества наедине не видел.

Я покинул пост министра финансов в августе 1903-го года. Через несколько дней Император уехал морем за границу и довольно долго был у брата Императрицы в Дармштадте. Я уехал через несколько дней в Берлин, а потом в Париж.

В Париже я прожил с месяц времени, старался никого не видеть, в особенности официальных лиц. Тогда я был убежден, что война неизбежна и на носу, говорить же кому либо cиe или, вернее, проговориться, конечно, не хотел. Меня в Париже удивляло французское правительство, в особенности министр иностранных дел Делькассэ, который, по-видимому, в возможность войны не верил а потому так пела и французская пресса (Делькассэ всюду авторитетно говорил, что по имеющимся у него достоверным сведениям войны быть не может. Как впоследствии оказалось, эти достоверные сведения заключались в том, что наш посол кн. Урусов уверил Делькассэ. что войны с Японией быть не может, что же касается дипломатических сведений из других французских источников -- из Пекина и Toкио, то министр иностранных дел Делькассэ этих сведений совсем не имел, что явно доказывало всю неудовлетворительность постановки дипломатической части Франции на Дальнем Востоке. Когда я приехал в Париж и увидел, что там существует такое оптимистическое настроение, то, боясь проговориться, я старался ни с кем не видеться и уехал поскорее в Виши.)...

В Париже я несколько раз виделся с главою дома Ротшильдов -- бароном Альфонсом, 70-тилетним старцем, человеком большого государственного ума и отличного образования. Я был с ним в прекрасных отношениях и любил говорить с этим умным и много знающим человеком. Он был в прекрасных отношениях с Наполеоном III и вообще со всеми выдающимися деятелями второй Империи. В душе империалист, уживался, но не любил республику. Много знал, видел и был весьма начитанный.

Из Ротшильдов он в сущности был единственный выдающийся человек. Между его братьями, кузенами, детьми и племянниками есть люди весьма порядочные, все очень светские, но с выдающимися способностями нет, -- может есть между молодыми, но еще не выказались.

Сын барона Альфонса Эдуард -- очень милый, молодой человек, но едва ли пойдет по деловитости в отца. Конечно, при свидании с {236} бароном Альфонсом он заводил речь о Дальнем Востоке, от которой я систематически уклонялся, но более всего он говорил о дурном, по его мнению, признаке при нашем дворе, о водворении странного мистицизма.

Он несколько раз возвращался к этому разговору, указывая на то, что история показывает, что предвестником крупных событий в странах, в особенности событий внутренних, всегда является водворение при дворах правителей странного мистицизма, конечно, всегда связанного с именами крупных шарлатанов. Он мне прислал затем целую книгу по этому предмету, в которой автор на основании исторических фактов поддерживает эту мысль. На мой вопрос, почему он мне все это говорит, он ответил, что по поводу всяких разговоров, распространяемых во Франции о влиянии на Их Величеств и некоторых Великих Князей и Княгинь доктора Филиппа (из Лиона); затем он мне рассказал некоторые из этих слухов, добавил, что много, вероятно, преувеличено, но факт все-таки несомненный, что шарлатан доктор Филипп видится с Их Величествами, почитается ими чуть ли не за святого и имеет существенное влияние на их психику. Все эти рассказы, распространяемые во Франции, производили на нас русских, конечно, тяжелое впечатление. О Филиппе, конечно, я много слышал и в Петербурге. Сообщаю кратко то, что мне известно достоверно или почти достоверно.

Филипп нигде оконченного образования не получил, проживал он в окрестностях Лиона. Дочь его вышла замуж за маленького доктора. Когда Филипп начал практику лечения различными чудодейственными средствами, то, как обыкновенно в этих случаях бывает, имел некоторые случаи успеха лечения и также предсказания. Лица, его знавшие, говорили, что он вообще человек умный и имеет какую-то мистическую силу над слабовольными и нервнобольными. Он имел также полицейские процессы вследствие жалоб некоторых лиц на его шарлатанство. Правительство ему запретило лечить и потому иногда преследовало.

Тем не менее он составил себе небольшую кучку поклонников, преимущественно в числе националистов (история Буланже-Дрейфус). К этой кучке поклонников принадлежал также наш военный агент в Париж полковник генерального штаба граф Муравьев-Амурский (младший брат министра юстиции Н. В. Муравьева, которому дядя не пожелал передать титула вследствие его дурного {237} поведения -- процесса со своею матерью и пр.) Этот граф был человек положительно ненормальный, он все хотел нас втащить в историю с ненавистным ему республиканским правительством, а так как я был в числе лиц, препятствовавших сей авантюре, по-лагая, что нам не следует вмешиваться во внутренние дела Франции, и так как в результате граф Муравьев-Амурский был сменен, то он меня возненавидел, хотя лично он меня не знал; граф Муравьев-Амурский и другие поклонники Филиппа провозгласили его святым, во всяком случае они уверяли, что он не родился, а с небес сошел на землю и так же уйдет обратно. С этим Филиппом познакомилась за границею жена Великого Князя Петра Николаевича, черногорка N 1, или жена принца Лейхтенбергского, черногорка N 2. Ох уж эти .... черногорки, натворили они бед России...

Чтобы рассказать, какие пакости он натворили -- нужно написать целую историю; не добром помянут русские люди их память.....

Это две дочери князя Николая Черногорского. Он их девочками отдал в Смольный институт, там на них очень мало обращали внимания. Они кончили курс, как раз когда Император Александр III разорвал традиционные узы с Германией и союз с Францией был в зародыше. Тогда он за обедом, данным в честь князя Николая Черногорского, провозгласил знаменитый тост "за моего единственного друга, князя Николая Черногорского". Тост этот, конечно, был провозглашен не столько по любви к князю Николаю, как для того, чтобы сказать всему свету "у меня нет союзников и я в них не нуждаюсь". С своей стороны князь Николай делал все от него зависящее, чтобы заслужить расположение Императора. Это расположение впрочем, совершенно естественно вытекало из того, что князь Николай был князь рыцарского народа -- черногорцев, из всех славян всегда заявлявших свою наибольшую привязанность к нам русским. При таком положении вещей, естественно, что Император Александр III оказывал внимание кончившим в Смольном институт черногорским княжнам. Этого было достаточно, чтобы явились из царской семьи женихи.

Ведь в это время у нас всяких Великих Князей размножилось целое стадо. Слабогрудый Петр Николаевич, младший сын Великого Князя Николая Николаевича (главнокомандующего в последнюю турецкую войну), женился на черногорке N 1, а принц Юрий Лейхтенбергский, третий сын Великой Княгини Марш Николаевны, {238} женился на черногорке N 2. Но последний, женившись на черногорке N 2, (вторым браком), продолжал свою связь с куртизанкою за границей, где большею частью и проживал. Такое его поведение, конечно, не могло нравиться такому в высшей степени нравственному человеку, как Александр III, и я помню, как то раз, на общем приеме представляющихся, Он спросил одного из представлявшихся, приехавшего из Биаррица -- много ли там русских. Он ответил и указал, что там, между прочим, находится принц Юрий Максимилианович, на что Государь заметил: "а, и он там полоскал свое поганое тело в волнах океана". Впрочем, должен сказать, что Юрий Максимилианович был в сущности безобидный человек и совсем недурной, это тип великих князей последних формаций. И так, благодаря Александру III, черногорки были пристроены за второстепенных Великих Князей и этим бы при Александре III все бы и кончилось, но вступает на престол Николай II и женится на Alix.

Молодая Императрица встретила со стороны Императрицы матери и русских Великих Княгинь самый радушный прием и сердечное отношение, но не такое отношение, как к Императрице. А ведь она Императрица. Только черногорки не только гнулись перед нею, как перед Императрицей, но начали проявлять к Ней бесконечную любовь и преданность.

Как раз Императрица заболела какою то желудочною болезнью; черногорки тут, как тут, ее не покидают, устраняют горничных и сами добровольно принимают на себя эту неприятную в подобных болезнях обязанность. Таким образом, они втираются в Ее фавор и делаются Ее первыми подругами. Покуда Государь не разошелся, это было не особенно заметно, но по мере того, как Он начал расходиться и Императрица мать начала терять свое влияние -- влияние черногорок все усиливалось и усиливалось.

Конечно, прежде всего явилось у них желание раздобыть побольше денег. Вот на этой почве мне пришлось сталкиваться с черногорками. Как то раз черногорка Лейхтенбергская заявила мне, что им трудно жить, и что она просила помощи у Государя через Императрицу и просила и моего содействия к устройству этого дела. Вопрос сводился к тому, чтобы казна выдавала Лейхтенбергскому ежегодно 150.000 рублей. Конечно, я признал это невозможным и дело устроилось так, что бюджет министерства двора был увеличен на 150.000 рублей, a сие министерство уплачивает Лейхтенбергскому равную сумму.

{239} Как это устроится теперь, когда черногорка N 2 покинула своего мужа Лейхтенбергского и вышла замуж за Великого Князя Николая Николаевича, не знаю.

Такой простой способ устройства пособия черногорке N 2 вытекал из особого Высочайшего повеления относительно бюджетов министерства двора.

Делами Великого Князя Петра Николаевича управлял молодой человек, сын его бывшего гувернера (кажется, фамилия его Дюмени). Он заигрался, вероятно, не без ведома Великого Князя на бирже и крайне одно время расстроил его дела. Тогда Велики Князь обратился ко мне, дабы я помог ему из государственного банка. Я, конечно, отказал, так как это противоречило уставу банка. В результате Великому Князю помог Государь, кажется из уделов, но супруга, черногорка N 1, такую мою дерзость простить не могла.

Нужно отдать справедливость черногоркам: он были преданные дочери и постоянно хлопотали о всяких денежных субсидиях своему княжескому родителю. Вся игра велась на том, что в интересах России в случае столкновения ее с Германией, поставить Черногорию в такое положение, чтобы она могла оказать России содействие. Черногорцы молодцы; нужно только сформировать постоянные части, а для этого нужны деньги. Вот по особым высочайшим повелениям и начали отпускать черногорскому князю на содержание сказанных частей войск особые суммы и теперь в смете военного министерства таких расходов значится около миллиона рублей, если не больше, но как именно расходуются эти деньги, никому в России неизвестно. Князь Николай по этому предмету писал Государю самые убедительные письма, уверяя, что война с Германией неизбежна и весьма нелестно отзывался о Вильгельме. У меня в архиве одно такое интересное письмо сохранилось.

Но l'appИtit vient en mangeant. В 1901 или 1902 году вдруг появился Николай Черногорский в Петербурге. Затем, я вижусь с черногоркой N 2, которая мне говорит, что ее отец просил Государя помощи, что Государь на это согласился и, вероятно, я на днях получу повеление. Она прибавила, что очень просит меня оказать содействие. Я пожелал узнать, о какой помощи идет речь. Черногорка мне ответила, что ее отец просит Государя, чтобы ему была уступлена контрибуция, которую платит Турция России -- около 3.000.000 рублей в год и что Государь на это согласился, а потому князь Николай благодарил уже Государя и уехал к себе обратно в Черногорию. Я сказал черногорке, что это, по моему мнению, невозможно.

{240} На ближайшем всеподданнейшем докладе Государь мне сказал, что князь Черногорский просил, чтобы Poccия ему оказывала денежную помощь, что Он сказал князю, что не считает возможным из денег, платимых русским народом, оказывать денежную помощь иностранным, хотя бы более нежели дружественным народам. Тогда князь Николай Ему ответил, что и он не счел бы возможным просить о такой помощи, а потому он просит, чтобы ему давали не русские деньги, а турецкие, т.е. чтобы Турция следуемую от нее ежегодную контрибуцию до 3.000.000 рублей в год передавала не России, a Черногории.

Я доложил Его Величеству, что турецкая контрибуция согласно закону ежегодно вносится в государственную роспись и затем в отчет государственного контроля и что об исчезновении этой статьи дохода сделается сейчас же всем известным. Я добавил, что это такие же русские деньги, как и всякие другие, входящие в роспись, что Турция нам платить контрибуцию в возмещение лишь части расходов, произведенных русским народом в последнюю восточную войну и что исчезновение из доходов этой суммы русскому народу в той или другой форме придется восполнить, и, наконец, что такая новая подачка Черногории по своим размерам переходит всякие пределы. В ответ на это Государь мне говорит:

"Что же делать -- я уже обещал".

Его Величество меня часто обезоруживал этим доводом, но в данном случае я доложил Государю, что если Он обещал, то по-тому, что князь Николай вольно и невольно ввел Его в заблуждение, указав, что он сам не считает возможным брать русские деньги и потому просит турецкие, а так как оказывается, что это деньги русские, то следовательно весь Его разговор с князем падает. Государь склонился к моим убеждениям и я с министром иностранных дел дело это уладил, но все таки пришлось по бюджету военного министерства увеличить субсидию на несколько сот тысяч рублей. После этого мне черногорка N 2 с яростью сказала:

"Ну, я вам это не забуду, -- будете помнить..."

Я воображаю, сколько эти сестры потом на меня клеветали Императрице. Вообще эти особы крепко присосались к русским деньгам. На одной из их сестер (старшей) был женат князь Петр Карагеоргиевич, теперешний Сербский король, поэтому они также интриговали против короля Александра, так ужасно погибшего от рук убийц, вместе со своей женой.

Незадолго до этого события, когда Государь был в Ялте, король Александр по-видимому хотел приехать к Государю с женой с {241} визитом, но визит этот был отклонен, что произошло не без интриг черногорок.

Замечательно, что когда король Александр женился на бывшей фрейлине своей матери, сделав таким образом mИsalliance, то черногорка N 2 говорила, что король дурно кончит.

Незадолго до убийства короля Александра и воцарения Петра Карагеоргиевича, последний у меня был, чтобы просить также денежной помощи, и опять о нем просила черногорка N 2. Он имел такой несчастный вид, что вот уж я никак не думал, что через несколько месяцев он будет королем. У него было имение в Румынии и вопрос заключался в том, чтобы ему выдать ссуду под это имение. Я не согласился на выдачу ссуды ни из казны, ни из Государственного банка. Но с высочайшего разрешения ему была выдана ссуда из правления Бессарабско-Таврического банка. Высочайшее разрешение потребовалось только потому, что по уставу банк не мог выдать ссуду под землю за границей. В этом году имение было продано королем и ссуда возвращена.*

Я помню, что, когда пришел ко мне Петр Карагеоргиевич, я, как раз случайно, сию минуту принять его не мог и заставил его ждать с четверть часа в моей приемной.

Затем, ко мне вошел в кабинет человек уже пожилых лет, очень скромный, весьма приличный в своих манерах и разговоре. Конечно, мне в то время и в голову не могло прийти, что этот скромный, пожилых лет человек может через неколько лет сделаться королем Сербии, хотя для того, чтобы эта вещь, о которой я тогда и думать не мог, осуществилась, нужно было ране жестоким образом убить короля Сербии Александра и его жену.

Когда случилось это возмутительное убийство, то род, династия Обреновичей -- прекратилась и престол достался старшему лицу из рода Карагеоргиевичей, как принадлежащему к династии, из которой происходили прежние владетельные князья Сербии, -- и таким образом этот Петр Карагеоргиевич, который являлся ко мне в виде просителя, неожиданно сделался королем Сербии.

Многие держатся того мнения, что в заговоре, который привел Петра Карагеоргиевича к престолу, участвовал, между прочим, и сам Петр Карагеоргиевич, что ему было известно об этом заговоре, о том, что будут убиты король и королева Сербии.

Насколько это верно, я не знаю. Должен только сказать, что со времени вступления Петра Карагеоргиевича на престол конституционного государства, к каким принадлежит Сербия, он себя держит {242} в высокой степени корректно-конституционно, так что он представляет собою короля, против которого нельзя сделать никакого упрека. Вероятно, это происходит и от того, что продолжительная его жизнь, как простого обывателя французской республики, дала ему такие политические принципы и устои, которым чужды государства не конституционные, или псевдо-конституционные, я говорю, такие принципы, следуя которым, Петр Карагеоргиевич представляет собою короля весьма корректного.

Итак, возвращаюсь снова к упомянутому Филиппу. Через черногорок Филипп влез к Великим Князьям Николаевичам и затем и к Их Величествам. Таким образом, Филипп насколько раз проживал секретно по месяцам в Петербурге и преимущественно в летних резиденциях, он постоянно занимался беседами и мистическими сеансами с Их Величествами, Николаевичами и черногорками. На даче Великого Князя Петра Николаевича около Петергофа с Филиппом виделся и Иоанн Кронштадтский. По-видимому, там и родилась мысль о провозглашении старца Серафима Саровского святым. Об этом эпизоде мне рассказывал К. П. Победоносцев так:

Неожиданно он получил приглашение на завтрак к Их Величествам. Это было неожиданно потому, что К. П. в последнее время пользовался очень холодными отношениями Их Величеств, хотя он был один из преподавателей Государя и Его Августейшего батюшки.

К. П. завтракал один с Их Величествами и после завтрака Государь в присутствии Императрицы заявил, что он просил бы К. П. представить Ему ко дню празднования Серафима, что должно было последовать через насколько недель, указ о провозглашении Серафима Саровского святым. К. П. доложил, что святыми провозглашает Святейший Синод и после ряда исследований, главным образом, основанных на изучении лица, который обратил на себя внимание святою жизнью и на основании мнений по сему предмету населения, основанных на преданиях. На это Императрица соизволила заметить, что "Государь все может". Этот напев имел и я случай слышать от Ее Величества по различным поводам. Государь соизволил принять в резон доводы К. П. и последний при таком положении вопроса покинул Петергоф и вернулся в Царское Село, но уже вечером того же дня получил от Государя любезную записку, в которой он соглашался с доводами К. П., что этого сразу сделать нельзя, но одновременно повелевал, {243} чтобы к празднованию Серафима в будущем году Саровский старец был сделан святым. Так и было исполнено.

Государь и Императрица изволили ездить на открытие мощей. Во время этого торжества было несколько случаев чудесного исцеления. Императрица ночью купалась в источнике целительной воды. Говорят, что были уверены, что Саровский святой даст России после четырех Великих Княжен наследника. Это сбылось и окончательно и безусловно укрепило веру Их Величеств в святость действительно чистого старца Серафима. В кабинете Его Величества появился большой портрет -- образ святого Серафима.

Во время революции, после 17-го октября, обер-прокурор Святейшего Синода, князь А. Д. Оболенский, насколько раз мне стонал, что черногорки все вмешиваются в духовные дела и мешают Святейшему Синоду и что как то раз по этому предмету он заговорил с Его Величеством о святом Серафиме Саровском, на что Государь ему сказал: "Что касается святости и чудес святого Серафима, то уже в этом я так уверен, что никто никогда не поколеблет Мое убеждение. Я имею к этому неоспоримые доказательства". *

Их Величества пробыли в Сарове несколько дней. Эти торжества имели большое влияние на укрепление расположения Его Величества к двум лицам: к министру внутренних дал Плеве, который был на этих торжествах, и к губернатору Лауницу.

Оба эти лица впоследствии были убиты. Плеве ранее 17-го октября 1905 года (15 июля 1904 г.) и уже после, во время революции -- Лауниц.

Должен по совести сказать, что будучи против всяких убийств, а особенно анархических, -- я там не менее не могу не сознаться, что беспринципность этих двух лиц во многом содействовала такой трагической их смерти.

Беспринципность Плеве, по крайней мере в некоторой степени, окупалась его умом и знаниями, а беспринципность Лауница соответствовала его невежеству и ограниченности.

  • Покрывало к мощам Серафима рисовал князь Путятин, помощник обергофмаршала (полковник, как его прозвали, от котлет). Он приобрел особенное благоволение Его Величества и сделался секретным проводником между двором и так называемыми "черносотенцами" (г. г. Пуришкевичи, Грингмуты, Юзефовичи и прочая политическая с....ь). Я князя Путятина лично мало знал; когда бывал {244} при дворе и даже теперь перед выездом из России он мне постоянно расшаркивался.

С Саровским Серафимом связан отец Серафим, недавно еще артиллерийский офицер, потом иеромонах в Москве; он на этих поприщах оставил по себе не особенно лестную память, а теперь он уже состоит архиереем в Орле. Еще перед моим отъездом теперь из Петербурга почтеннейший архимандрит Полиостровского монастыря Варнава мне говорил, что сего архиерея Серафима прочат в митрополиты петербургские и что именно потому самые безобразнейшие из всех русских газет, т. е. газеты "черносотенные", которые между прочим во всех отношениях поддерживаются свыше, газеты полные самой нелепой клеветою и ложью, систематически травят митрополита Антония, надеясь вынудить его покинуть пост.

По словам архимандрита Варнавы наверху существует убеждение, что для того, чтобы настал в России покой, нужно, чтобы Петербургский митрополит назывался Серафимом. Таково предсказание. Что cиe весьма вероятно, я сужу по тому, что полковник от котлет Путятин во время войны с Японией несколько раз выражал свое удивление в том, что есть люди и, казалось ему, порядочные люди, которые полагают, что мы можем быть сокрушены японцами, тогда как существует несомненное предсказание Серафима, что нами победоносный мир будет заключен в Токио. Это Путятин с полным спокойствием еще выражал после Цусимы.

В связи с Саровским Серафимом сделал себе карьеру прокурор Московской синодальной конторы князь Ширинский-Шахматов, приготовивший все для открытия мощей. После этого торжества он был назначен губернатором в Твери, но так как он там потребовал от священников, чтобы они ему аттестовали политическую благонадежность населения, то князь Мирский, будучи министром внутренних дел, после Плеве, его уволил, хотя и не без неудовольствия со стороны Его Величества. Как только князь Ширинский приехал в Петербург, Государь его принял, спокойно выслушал всякие инсинуации на князя Мирского и назначил вопреки обыденным правилам сенатором.

Затем, когда я был вынужден, собрав первую Думу, покинуть пост председателя совета министров, князь Ширинский был назначен обер-прокурором синода в кабинете Горемыкина, а когда после 72-х дней вместо Горемыкина был назначен председателем совета Столыпин, князь Ширинский опять должен был уйти, но Его Величество сейчас же назначил его членом Государственного {245} Совета. Теперь он присутствует в Государственном Совете в качестве председателя черносотенной банды. Князь Ширинский имеет все пороки К. П. Победоносцева, не имея даже тени его положительных качеств: образования, культуры, опытности, знаний и даже политической порядочности.

Может быть, далее мне придется говорить о "черносотенном" движении, которое сыграло уже громадную роль в нашей революции и анархии, но теперь должен оговориться тем, что партия эта сыграет еще громадную роль в дальнейшем развитии анархии в России, так как в душе она пользуется полною симпатией Государя, а в особенности несчастной для Poccии Императрицы и имеет свои положительные и симпатичные стороны. Эта партия в основе своей патриотична, а потому при нашем космополитизме симпатична.

Но она патриотична стихийно, она зиждется не на разуме и благородстве, а на страстях. Большинство ее вожаков политические проходимцы, люди грязные по мыслям и чувствам, не имеют ни одной жизнеспособной и честной политической идеи и все свои усилия направляют на разжигание самых низких страстей дикой, темной толпы. Партия эта, находясь под крылами двуглавого орла, может произвести ужасные погромы и потрясения, но ничего кроме отрицательного создать не может.

Она представляет собою дикий, нигилистический патриотизм, питаемый ложью, клеветою и обманом, и есть партия дикого и трусливого отчаяния, но не содержит в ceбе мужественного и прозорливого созидания. Она состоит из темной, дикой массы, вожаков -- политических негодяев, тайных соучастников из придворных и различных, преимущественно титулованных дворян, все благополучие которых связано с бесправием и лозунг которых "не мы для народа, а народ для нашего чрева". К чести дворян эти тайные черносотенники составляют ничтожное меньшинство благородного русского дво-рянства. Это -- дегенераты дворянства, взлелеянные подачками (хотя и миллионными) от царских столов.

И бедный Государь мечтает, опираясь на эту партию, восстановить величие России. Бедный Государь ... И это главным образом результат влияния Императрицы.

Пишу эти строки, предвидя все последствия безобразнейшей телеграммы Императора проходимцу Дубровину, председателю союза русского народа (3 июня 1907 года). Телеграмма эта в связи с манифестом о роспуске второй Думы показывает все убожество политической мысли и болезненность души Самодержавного Императора...

{246} В связи с Серафимом Саровским, конечно, еще несколько десятков лиц сделали себе служебную карьеру. Но возвращаюсь к пресловутому Филиппу.

Когда одна из черногорок была в Париже, она потребовала к себе заведывавшего там нашею тайною полицией Рачковского и выразила ему желание, чтобы Филиппу разрешили практиковать и дали ему медицинский диплом. Конечно, Рачковский объяснил этой черномазой принцессе всю наивность ее вожделения, причем недостаточно почтительно выразился об этом шарлатане. С тех пор он нажил в ней опасного при дворе врага. Покуда занимал пост министра внутренних дел благородный и честный человек Сипягин, Рачковского не трогали, так как он по части своей профессии имел несомненные заслуги в Париже... Но после того, как Сипягина безвинно злодейски убили и вступил на пост министра внутренних дел Плеве, с Рачковским скоро расправились. Еще Сипягин несколько раз смущенно мне говорил о том, что ему очень не нравится эта история с Филиппом, но что он ничего сделать не может, так как она не входит в сферу его действий и влияний.

Что касается Филиппа, то будучи в России, он находился на особом попечении дворцового коменданта Гессе, который (как и ныне дворцовый комендант) имеет свою секретную полицию по охране. Генерал-адъютант Гессе счел нужным запросить Рачковского, что представляет собою Филипп. Рачковский составил относительно этой личности рапорт, где он фактически представил Филиппа шарлатаном. Этот рапорт он привез в Петербург с собою, куда приехал по делам.

Ранее нежели представить его Гессе, он прочел его Сипягину. Сипягин ему сказал, что как министр внутренних дел, он об этом рапорте ничего не знает, так как он ему не адресован, а как человек советует бросить его в топившийся камин. Рачковский тем не менее представил рапорт по назначению. Как только Плеве стал министром внутренних дел, Рачковский был уволен, причем ему было воспрещено жить в Париже и, кажется, вообще во Франции. Тогда же я спрашивал Плеве, почему это случилось, на что он мне ответил, что так от него потребовали. Гессе всячески защищал Рачковского, но безуспешно. Впрочем, после, при Трепове (род диктаторства) Рачковский был снова призван занять выдающийся пост в департаменте полиции.

Так как Филиппу не удалось получить диплома во Франции, то вопреки всем законам, при военном министре Куропаткине, ему {247} дали доктора медицины от Петербургской военной медицинской академии и чин действительного статского советника. Все это без всяких оглашений. Святой Филипп пошел к военному портному и заказал себе военно-медицинскую форму. Императрицу Mapию Федоровну не мало смущали ночные сеансы с Филиппом, хотя они держались в секрете. Великий Князь Николай Николаевич и принц Лейхтенберский, второй и первый супруг черногорки N 2, на вопросы их друзей о Филиппе категорически отвечали, что во всяком случае, это святой человек. Понемногу около Филиппа образовалась немногочисленная секта своего рода иллюминатов. Насколько Филипп воздействовал на психоз Императрицы, а следовательно, и Царя, видно из следующего, достоверно мне известного факта.

Когда Император последний раз был во Франции, то во время смотра на площади перед атакой кавалерии вдруг заметили на середине площади человека. Стоявшие около Императрицы лица, обратив на cиe внимание Ее Величества, испугались, но Императрица, узнав в нем Филиппа, преспокойно заметила, что замеченный человек во всяком случае останется целым.

Филипп через несколько лет, еще до окончания войны, умер, но по уверению его поклонников, поднялся живым на небо, окончив на нашей планете свою миссию. Кажется, в особенности увлекался Филиппом Великий Князь Николай Николаевич, который вообще мистически тронут. Благодаря верчению столов и вызову духов он сошелся с купчихой Бурениной, с которой долго жил maritalement, а Буренина на этом, кажется, совсем помешалась. С тех пор он постоянно занимался шарлатанами мистицизма. Чтобы судить о его психологии, приведу такой разговор, который я с ним однажды имел.

Я познакомился с ним у его матери Великой Княгини Александры Петровны в Киеве, у которой я часто бывал. В то время я был управляющим юго-западными дорогами, а он полковником генерального штаба. Иногда я с ним играл в карты. Мать его была прекрасная женщина, но тоже была мистически тронута. После я с ним хотя встречался, но никогда не имел случай беседовать.

Когда я был министром, он на праздники завозил или присылал мне свои карточки. В то время, когда я был в опале и занимал пост председателя комитета министров, то до меня дошли сведения, что в доме его брата как то рассказывали сплетню о моей жене. Я думаю, ни один государственный деятель в России, и {248} всего мира не был подвергаем стольким самым ужасным и отвратительным сплетням, как я. Я никогда на них не обращал и до сего времени не обращаю никакого внимания, но когда дело касалось моей жены, то это иногда меня задевало. Вот по моим старым отношениям я заехал к Великому Князю Николаю Николаевичу и говорю ему, что до меня дошло, что в доме его брата говорили то-то и то-то и что все это ложь. Он ответил, что ничего об этом не слыхал, но если когда-нибудь услышит, то скажет свое мнение. Затем мы заговорили о Государе и вдруг он мне задает такой вопрос:

-- "Скажите мне откровенно, Сергей Юльевич, как вы считаете Государя, человеком или нет?"

Я ответил:

-- "Государь есть мой Государь и я Его верный на всю жизнь слуга, но хотя Он Самодержавный Государь, Богом или природою нам данный, Он все таки человек со всеми людям свойственными особенностями".

На это Великий Князь мне ответил:

-- "Видите ли, а я не считаю Государя человеком, Он не человек и не Бог, а нечто среднее..."

Так мы с ним и расстались. Впрочем, несмотря на многие недостатки Великого Князя Николая Николаевича, я его считаю человеком крайне ограниченным, но недурным и честным, безусловно преданным Государю, имеющим некоторые военные способности. Он натворил и, вероятно, еще натворит много бед России, но способен приносить пользу. Он оказал России громадную услугу, помогши мне уничтожить поразительный и грозивший самыми ужасными последствиями России договор, заключенный Императором и Вильгельмом в Биорках, по секрету от министра иностранных дел в то время, когда я, на пути в Америку, чтобы вести мирные переговоры с Японией, был в Париже. Император Вильгельм много способствовал втащить нас в несчастную японскую войну, а когда мы искалеченные выбрались из этого несчастья в Портсмуте он хотел совсем нам навязать петлю на шею (В Биорке.).

Во время моего пребывания в Париже как то ко мне зашел некто Мануйлов, один из духовных сыновей редактора "Гражданина", князя Мещерского (так он называл молодых людей его {249} забавлявших), который был назначен Плеве после Рачковского в Париж по секретным делам, чтобы сказать мне, чтобы я на него не гневался, если узнаю, что за мною следят тайные агенты не его, а сопровождавшие меня прямо из Петербурга -- Плевенские.

Действительно на другой день некоторые члены французского министерства сообщили мне через третье лицо, что за мною следят русские филеры. Когда затем я начал обращать внимание, то заметил их и вернувшись в Петербург благодарил Плеве за заботу о моей безопасности, что немало его сконфузило. Плеве имел против меня громаднейший зуб. Я никогда не скрывал моего о нем мнения, часто излагал в различных письмах знакомым, которые он, сделавшись министром внутренних дел, конечно, читал. Это подогревало его злобу.

К концу моего пребывания в Париже, приехал туда из Дармштадта барон Фредерикс, министр двора. Он мне передавал, что Государь в отличном расположении духа, отдыхает, катается на автомобилях, много гуляет по городу пешком. Его несколько смущало, что Государь не имеет внушительного Царского вида вследствие малого роста, из-за чего Ему пришлось отказаться от ношения некоторых германских форм, которые еще больше уменьшают Его вид.

На вопрос мой: ну, а как же идут переговоры с Японией, барон Фредерикс мне ответил, что, несмотря на присутствие в Дармштадте министра иностранных дел графа Ламсдорфа, все дипломатические и прочие сношения по вопросам Дальнего Востока ведутся Государем непосредственно с наместником (большим карьеристом) генерал-адъютантом Алексеевым помимо графа Ламсдорфа, поэтому походной военной канцелярии приходится целыми днями дешифрировать, составлять и шифровать телеграммы. На мое замечание, что такое положение дела чрезвычайно опасно, барон Фредерикс, весьма недалекий человек, но с рыцарским характером, мне ответил, что он на это указывал Государю и даже был вынужден передать обо всем графу Ламсдорфу. В результате граф Ламсдорф объяснился с Его Величеством и последствием этого разговора было то, что копии телеграмм Алексеева и Его Величества передавались графу Ламсдорфу, но тут же барон Фредерикс заметил, что хотя, к сожалению, не все.

Граф Ламсдорф мне впоследствии говорил, что при этом объяснении Государь изволил высказать, что все дела, касающиеся {250} Дальнего Востока, Он поручил наместнику, который и отвечает за результаты. Его Величество прибавил, что ему будут посылаться копии депеш и что Он его просит составить ответ на последнюю телеграмму Алексеева, в которой Алексеев, выражая мнение, что переговоры с Японией вследствие ее нахальства не приведут к соглашению, советовал прибегнуть к силе. Графу Ламсдорфу на этот раз удалось отвратить открытие военных действий. При этом Его Величество высказал, что Он войны не желает. Что Государь этой войны не хотел -- это верно, но по внушению банды авантюристов (Безобразов и Ко), Он полагал, что может предписывать свои условия и желания и что, если Япония и Китай не подчиняются, то это потому, что мы с ними церемонились; с ними можно действовать только внушая страх и не делая уступок, если же и сделать какую-либо уступку, то как милость белого русского царя. Одним словом я войны ни за что не начну, а они не посмеют -- значит войны не будет.

Когда Государь был в Дармштадте, Император Вильгельм Ему сообщил, что по его сведениям Япония сильно приготовляется к войне, на что Его Величество с полным спокойствием ответил:

"Войны не будет, так как Я ее не хочу".

(Германское министерство иностранных дел получало с Дальнего Востока сведения весьма грозные относительно возможности японской войны. По сведениям, которые доставлялись в Берлин, оказывалось, что Япония чрезвычайно усиленно готовится к войне, что при том способе действий, какой усвоила Россия, в Японии войну считают неизбежной. К заключению о неизбежности войны Япония пришла после того, как узнала, что я удалился от дел, -- так как ей было известно, что я являюсь главным элементом, сдерживающим воинствующее направление.)

В это время в отношении военных приготовлений мы гораздо более заботились о военных приготовлениях на западной границе, нежели на Дальнем Востоке. На западной границе мы как будто чего-то ожидали. В это время остро поднялся вопрос о командовании армии в случае войны на Западе...

Было решено, что главнокомандующим армией, которая должна будет идти против Германии, будет Великий Князь Николай Николаевич, а главнокомандующим армией, которая будет действовать против Австрии будет военный министр генерал-адъютант Куропаткин.

Между Вел. Кн. Николаем Николаевичем и Куропаткиным уже начали происходить всевозможные разногласия по вопросам этой войны.

{251} Николай Николаевич, в вид приготовлений, требовал различных мероприятий, в том числе проведения некоторых веток железных дорог, и, так как в то время Куропаткин -- будущий главнокомандующий армией против Австрии -- был военным министром, то Великий Князь Николай Николаевич не мог проводить этих подготовительных мер без участия Куропаткина. Куропаткин же во многом не соглашался с Великим Князем и вот на этой то почве у них и происходили пререкания, причем я несколько раз слышал от Куропаткина самые отрицательные отзывы относительно проектов Николая Николаевича и вообще относительно его различных способностей, как военного.

Что касается оценки Великого Князя Николая Николаевича, как человека, очень мягко выражаясь, самоуверенного и неуравновешенного, с весьма малым запасом логики -- я был в этом отношении совершенно согласен с Куропаткиным.

Факт тот, что относительно приготовлений наших к военным действиям на Дальнем Востоке мы не принимали почти никаких серьезных мер, будучи уверены, что ранее всего нам грозить война на Западе.

Тогда в Японии посланником был барон Розен, который затем был послом в Америке и состоял при мне вторым уполномоченным при заключении мирного договора в Портсмуте.

Барон Розен человек честный, рассудительный, но с немецким мышлением. Он предупреждал правительство, что в Японии волнуются, советовал бросить затеи ("заслон") на Ялу, войти в соглашение с Японией относительно Кореи, но держался того мнения, что Манджурия должна быть наша. Он держался этого мнения с немецким благородным упрямством.

Между тем Манджурия не могла быть нашей; было бы хорошо, если бы за нами осталась восточно-китайская дорога и коварно захваченный Квантунский полуостров с Порт-Артуром. Ни Америка, ни Англия, ни Япония, ни все их союзники явные или тайные, ни Китай никогда не согласились бы нам дать Манджурию, а потому держась убеждения, что так или иначе, а нужно захватить всю Манджурию, устранить войну было невозможно. Этого не понимал барон Розен, а потому и не представлялся удобным дипломатом для ведения переговоров в такое критическое время с Японией, в особенности под руководством в сущности по уму хитрого армяшки, как Алексеев.

{262} Само собою разумеется, что характеризуя так Алексеева, я не хочу обидеть этим армян, ибо действительно сравнение натуры всех армян с низенькою натурою Алексеева для них было бы обидно. Я хочу сказать, что Алексеев по натуре мелкий и нечестный торгаш, а не государственный дипломат.

Камарилье Государя всегда нужны козлы искупления, на которых спускают свору полубешенных псов в случае неудачи политической охоты.

После 17 октября таким козлом оказался я и свора псов черной масти была спущена при молчаливом соизволении Его Величества на меня. Но я Бог даст сие выдержу, а затем история, надеюсь, скажет свое правдивое слово.

Графа Ламсдорфа в конце концов стремились сделать козлом искупления за нелепейшую, бессмысленнейшую, бездарнейшую, а потому и несчастнейшую японскую войну. Конечно, Государь сам этого не делал, это делала прокаженная дворцовая камарилья, но должен сказать, что Государь сие знал и допускал. Грустно сказать, но это черта благородного Царского характера.

На такие (впрочем и на многие другие вещи) никогда бы не пошел благороднейший Царь -- Его Отец -- Император Александр III. Царь, не имеющий царского характера, не может дать счастья стране.

Александр III был простой человек, но был Царь и дал России 13 лет покоя. Вильгельм I был не мудрее Александра III и сделался великим потому, что у него был царский характер.

Коварство, молчаливая неправда, неумение сказать да или нет, и затем сказанное исполнить, боязненный оптимизм, т.е. оптимизм как средство подымать искусственно нервы -- все это черты отрицательные для Государей, хотя не великих.

Так как может быть публика когда либо прочтет эти строки, то я чувствую нравственную потребность сказать несколько слов о графе Ламсдорфе. Граф был благороднейшим и во всех отношениях порядочным человеком. Умный, бесконечно трудолюбивый, будучи сорок лет в министерстве и правою рукою cepии последних министров иностранных дел, он отлично знал свое дело. Это не был орел, но дельный человек. Он пользовался уважением всех дипломатов, так как, если что говорил, то говорил правду.

{253} Человек с изысканными светскими манерами, но не любящий и даже не переносящий общества. В заседаниях не мог говорить; наедине или в близком кругу всегда выражал свое мнение толково и с большим знанием. Что касается японской войны, то первым шагом к ней было взятие Порт-Артура (Квантунской области) и как последствие сего -- сооружение южной ветки восточно-китайской дороги. Это сотворил бывший тогда министр иностранных дел гр. Муравьев, недурной человек, но типичный легкомысленный хлыщ.

Он играл шута при дворе и имел счастье забавлять Их Величества, в особенности молодую Государыню своими анекдотами, впрочем, насколько мне известно, весьма плоскими.

Тогда граф Ламсдорф был товарищем графа Муравьева и затем, когда он сделался министром и мне приходилось указывать ему на крупнейшую ошибку взятия Порт-Артура, он, граф Ламсдорф, хоть и не защищал легкомысленной политики графа Муравьева, но старался находить различные оправдания. Граф Муравьев сделал эту глупость, желая подладиться к Императору, а Император, с одной стороны по молодости, с другой стороны, вероятно, по естественно родившемуся в нем дурному чувству к японцам после покушения на Его жизнь во время пребывания Его в Японии (хотя Он об этом никогда не говорил) и, наконец, главное, по склонности Его прославиться, в глубине души желал победоносной войны. Я даже думаю, что если бы не разыгралась война с Японией, то явилась бы на границе Индии и в особенности в Турции из-за Босфора и она затем, конечно, распространилась бы.

После коронации Его Величества, поездки во Францию и смерти князя Лобанова-Ростовского, вследствие беспорядков в Малой Азии, Нелидов (тогдашний посол в Константинополе) чуть-чуть не втащил нас в войну с Турцией. Я один высказался в заседании, под председательством Государя, против нее и хотя Государь решил дело вопреки моему мнению, но затем благодаря помощи, оказанной мне некоторыми лицами (Великим Князем Владимиром Александровичем и К. П. Победоносцевым), Его Величество принял решение согласно моему мнению.

Будучи министром иностранных дел, граф Ламсдорф проводил всегда честно и мудро политику миролюбивую. Что касается Дальнего Востока, он всегда шел со мною, избегая всяких мер, которые могли бы расстроить наши отношения с Китаем и Японией, которые впрочем после захвата Квантуна уже были порядочно испорчены. Он делал все от него зависящее, чтобы избегнуть войны с {254} Японией, но его влияние было ничтожно, а поведение, как министра по отношению к своему Государю, несоответственно.

Он в сущности по отношению к этой несчастной войне говорил всегда то же, что и я, но он говорил мягко, я решительно, а иногда резко (в чем меня часто упрекали и в чем, может быть, я и был иногда виноват по отношению к моему Государю). Граф Ламсдорф избегал видеться со всею сворою, которая тащила Государя на войну. Я с ними виделся, по крайней мере не избегал их, старался их обессилить и они знали, что я на их сторону не стану и буду сражаться до конца. В конце концов, так как Его Величество не без основания убедился, что я буду в этом вопросе всегда против войны и потому уже никоим образом не буду содействовать этой пагубной затее, то Он меня, попросту сказать, прогнал с поста министра финансов, поставив на, пожалуй, очень почетный, но бездеятельный пост.

Граф же Ламсдорф не имел мужества сам уйти, а прогнать его было не за что, так как он только выражал свои мнения, а не спорил. Государь знал, что он далее мнений, выраженных в очень дипломатической форме, не пойдет и не обращал на него внимания. Ему даже дали мысль, что граф Ламсдорф так говорит потому, что я так говорю, а как только я буду устранен, он переменить свое мнение. Мнение он не переменил, но продолжал ограничиваться мягкими, а иногда и несколько противоречивыми дипломатическими нотами на имя Его Императорского Величества.

Когда же война так дурно кончилась, произошло 17 октября и наконец и явилось открытие Думы, я на этот раз сам потребовал отставки, так как убедился, что дело вести не могу и быть игрушкой в руках всей тайной и явной камарильи не желал, то вслед за мною уволили графа Ламсдорфа (без его просьбы). Когда на другой день я спросил барона Фредерикса и других придворных, для чего уволили Ламсдорфа, мне цинично ответили, что нужно было дать удовлетворение общественному мнению за японскую войну.

Конечно, сейчас открылся лай в органах известного направления. Во всяком случае бедный и благороднейший граф Владимир Николаевич Ламсдорф виновен только в том, что он до войны не подал в отставку. Конечно, это войны не устранило бы, но избавило бы его память, во всех отношениях достойную, от нареканий.

Что же касается влияния подачи в отставку со стороны министров, как акт государственного воспитания Государя, то по этому предмету {255} я, будучи при Императоре Николае более 8 лет министром, слышал совершенно противоречивые упреки и обвинения. Вы должны были настоять, чтобы было сделано так или не сделано этак. Я говорю: я не мог, Государь со мной не соглашался. В таком случае, вы должны были подать в отставку, если бы министры так поступали, то Государь в конце концов их слушался бы.

Вы не имели права уходить с поста министра финансов перед войной, -- так патриоты не поступают. -- Да, я не ушел, меня прогнали. -- Да, прогнали потому, что вы все время возражали и боролись; если бы подчинялись желаниям Государя, то не прогнали бы.

С вашей стороны было преступление покинуть пост председателя совета министров перед первой Думой -- если бы вы остались, дело бы уладилось, много последовавших затем ужасов не произошло бы. -- Да я же не мог оставаться, когда меня не слушались, при таком положении вещей я был бесполезен и кончилось бы тем, что меня опять прогнали бы. -- Это еще вопрос, прогнали ли бы или нет, а все-таки вы сами настояли на отставке, -- не просить же Государю вас остаться, тогда бы он должен был вас слушаться.

Вы очень резко говорите с Его Величеством в заседаниях, так спорить нельзя, а потом вас Государь не слушается потому, что вы не настаиваете на своем мнении и даете Ему в ваших доводах выход и в другие стороны.

Где тут истина, Бог знает. Я знаю достаточно только то, что, когда узнали, что я покинул пост министра финансов, и спросили весьма приближенного к Императрице, что же сказал Государь, когда это разрешилось -- ему ответили, что Государь сказал "Уф". *

Во время пребывания Государя Императора в Дармштадте был поднят вопрос о необходимости со стороны Государя отдать визит итальянскому королю Виктору Эммануилу, ибо в то время Его Величество уже отдал визиты всем другим монархам; единственно кому не отдал визита -- это итальянскому королю.

Между тем, то смутное настроение, которое царствовало в те годы в России, т. е. так сказать подпольно революционное настроение, имело свои отголоски и в Италии. Различные произвольные меры, которые у нас принимались, как в отношении России, так и ее окраин -- в особенности в министерство Плеве -- служили предметом неблагоприятного обсуждения в Италии, в партиях левых социалистических (а в Италии левые и социалистические партии {256} представляли тогда, да и теперь представляют собою партии наиболее сильные). Поэтому, когда появились в прессе сведения, что наш Император поедет в Италию, то большинство итальянских газет начали протестовать против такого визита, называя нашего Императора "деспотом". Это настроение распространилось в Италии.

В Риме все газеты прямо говорили, что если Император приедет, то против него будет сделана демонстрация.

Так как в то время русская анархическая партия, скрывающаяся за границей, находилась в особо цветущем положении, то и боялись, чтобы члены этой партии, пользуясь пребыванием Императора в Риме, не устроили какого-нибудь анархического выступа. -- С другой же стороны, король Италии Виктор Эммануил писал, что он берет на себя лично ответственность за Государя Императора, во время пребывания его в Италии, что он убежден в том, что все крики ни к чему серьезному повести не могут, что могут быть только какие-нибудь единичные демонстрации уличные, но ничего серьезного, что могло бы в какой-нибудь степени угрожать личности Его Величества, быть не может, что он берет на себя ручательство в этом.

Вследствие этого в Дармштадт был вызван тогдашний директор департамента полиции Лопухин (ныне находящейся в ссылке в Сибири по весьма жестокому приговору нашего суда). Лопухин ездил в Италию для того, чтобы ориентироваться в положении дел и потом, возвратясь в Дармштадт, докладывал Его Величеству (как он, Лопухин, впоследствии говорил мне), что он уверен, что никакого анархического выпада не будет; что против такой случайности несомненно будут приняты меры, но он не может поручиться, что не будет некоторых уличных демонстраций.

В конце концов, Его Величество, который ранее заявил, королю Виктору Эммануилу, что приедет к нему с визитом, от этого визита уклонился, что весьма обидело короля Виктора Эммануила, причем король нашел, что во всем этом инциденте весьма двусмысленно действовал наш посол в Риме Нелидов. Виктор Эммануил обвинял посла Нелидова в том, что он делал донесения в Дармштадт, несоответствующие тому, что он, Нелидов, говорил ему. Поэтому король Виктор Эммануил потребовал, чтобы посол Нелидов был заменен другим лицом.

Тогда Его Величество хотел прямо назначить Нелидова членом Государственного Совета (т. е. своего рода отставка), но за него заступился граф Ламсдорф.

{257} Граф Ламсдорф мне сам говорил, что хотя он считает Нелидова весьма тупым дипломатом, но все таки он не может допустить, чтобы посол, который так долго служил в этом звании за границей, по такому инциденту мог бы быть чуть ли не уволен в отставку. Вследствие этого, он упросил Его Величество перевести Нелидова в Париж, а парижского посла Урусова перевести в Рим.

  • В Париже был у меня Лопухин директор департамента полиции при Плеве. По-видимому, он хотел узнать у меня, как случилось увольнение Зубатова, и не передал ли я Плеве, что Зубатов был у меня и то, что он мне рассказал. Я подтвердил, что ни Плеве, ни кому другому о рассказе Зубатова ничего не говорил и что, насколько мне известно, он уволен за рабочие организации, на что Лопухин мне ответил:

-- "Да ведь все организации делались с ведома и одобрения Плеве, у меня есть по этому предмету официальные резолюции".

Когда я вернулся в Петербург, я узнал, что Зубатов в виду моего холодного приема поехал потом к князю Мещерскому (он играл в то время громадную роль тайного советника и конфидента) и все, что говорил мне, рассказал ему. Мещерский передал все Плеве, тут Плеве и представил Зубатова к увольнению за рабочие организации.

Князь Мещерский, редактор-издатель "Гражданина", играл в последние 25 лет довольно видную роль в нашей политической жизни.

Он человек не глупый, талантливый, но беспринципный и до мозга костей безнравственный. Он постоянно был окружен несколькими молодыми людьми, которым всеми правдами и неправдами делал карьеру. Сколько он в своей жизни написал изобличительных статей по адресу власть имеющих только потому, что эти лица не устроили так, как этого желал князь Мещерский, его молодых людей.

Император Николай II в первые годы своего царствования не хотел иметь с ним никаких сношений. Так продолжалось несколько лет. Когда стал министром внутренних дел Сипягин, мне сделалось известным, что князь Мещерский начал снова писать Государю, и что Его Величество к нему относится благосклонно.

Когда же Сипягина убили, Мещерский написал Государю, умоляя Его назначить Плеве на пост министра внутренних дел. Как это устроилось, мне неизвестно, но Плеве был назначен и затем Мещерский более уже не стеснялся секретом и начал показывать письма {258} Государя к нему. Государь ему писал "ты" вполне нараспашку, а вообще никому не писал "ты", кроме своих родных.

Князь Мещерский одно время приобрел самое решительное влияние на Государя. Так как Плеве не всегда исполнял желания Мещерского, то между ними начали пробегать кошки. Мещерский писал Его Величеству, критикуя Плеве, на что Плеве как то и мне жаловался.

Когда Плеве убили -- Мещерский сейчас же окатил его помоями. Это в порядке вещей для Мещерского. Это он. Наконец, князь Святополк-Мирский сломал ему шею. Государь перестал писать Мещерскому, но последний продолжал писать Государю, и ничего не будет удивительного, если опять начнет влиять на Его Величество. Впрочем, теперь ему придется столкнуться с такою сволочью, как Пуришкевич, Дубровин и пр., которые, что касается интриг, подлости, лжи и угодничества, едва ли Мещерскому уступят.

Еще до увольнения моего с поста министра финансов, когда я еще не терял надежды остановить войну, я через князя Шервашидзе, состоящего при Императрице Марии Феодоровне, счел необходимым предупредить Императрицу, что, если резко не переменят курс политики, война с Японией неизбежна, и советовал Ей вызвать графа Ламсдорфа. Он был немедленно вызван и подтверждал мои предсказания, но по обыкновенно мягко и уклончиво. Затем мне известно, что Императрица говорила с сыном и Его Величество вполне Ее успокоил, заявив, что Он войны не хочет. Тем не менее, когда Государь меня уволил, Императрица Мария Феодоровна поняла причину моего увольнения и пригласила в тот же день меня завтракать в своем семейном кругу и была особенно относительно меня любезна. О делах не говорила, но только сказала, что Она чует, что Плеве доведет Государя до беды, прибавив, "не даром мой покойный муж ни за что не хотел назначить Плеве на самостоятельный пост".

Возвращаясь из Парижа в Берлин, я виделся с членом палаты господ Эрнестом фон Мендельсон-Бартольди, лицом близко знающим канцлера кн. Бюлова и пользующегося уважением Германского Императора. Он часто наедине или в интимном кругу у Императора завтракал и обдал. Мендельсон мне тогда передавал, что император очень смущен, что наш Государь находится у него в империи и не показывает никакого желания с ним видеться.

{259} Такие отношения происходили потому, что Вильгельм довольно строго и свысока относился к великому герцогу Дармштадтскому, брату нашей Императрицы. Я просил передать Бюлову, что очень ему советую устроить свидание Императоров и что для сего пусть Вильгельм сделает первый шаг.

Затем свидание состоялось в Потсдаме, на обратном пути Государя из Дармштадта. Оно было кратковременное, в течение одного дня. Император Вильгельм был наедине с Государем, лишь предложив ему сделать прогулку в шарабане в парке.

После этого свидания Император Вильгельм рассказывал, что он был весьма удивлен, что в течение всего времени Государь с ним ни слова не говорил о политике вообще и, в частности, относительно дел на Дальнем Востоке. Может быть, это произошло вследствие того, что Государь чувствовал, что в сущности Император Вильгельм Его вовлек в капкан Дальнего Востока, вырвав согласие на Киао-Чау или, может быть, вообще Ему было неприятно выслушивать советы, может быть, благоразумные, а, может быть, коварные, немецкого Императора.

Государь не возвратился прямо в Петербург, а пробыл нисколько недель в Царстве Польском (в Скерневицах). Граф Ламсдорф вернулся в Петербург, да он и не был нужен, так как переговоры с Японией вел Алексеев. Граф Ламсдорф не терял еще надежды вывернуться и избегнуть войны, но при разговорах со мною я всегда разбивал его иллюзии, которые, впрочем, исходили не от разума, а от нервного желания, чтобы войны не было. Думать, что не будет войны, мог только тот, кто не знал характера (или бесхарактерности, как хотите) Государя и всю обстановку, неизбежно влекшую к войне. Я чуял, что во главе всего стоит Плеве, но он не демонстрировался. Когда он был убит и стали разбирать его кабинет, то оказалось, что все документы, касавшиеся дел Дальнего Востока, или в подлинниках, или в копиях, очутились у него. Бумаги его разбирал И. Н. Дурново.

Все бумаги, касавшиеся Дальнего Востока, Его Величество приказал передать адмиралу Абазе, управляющему делами комитета Дальнего Востока, сподручному и родственнику Безобразова. О нем говорить много не стоит.......*

{260}